Глава 47

Аврелия

Я закрываю окно и возвращаюсь в квартиру. Включаю на телефоне фонарик и, морщась от каждого нечаянно раздавшегося громкого звука, достаю из шкафа короткую осеннюю куртку. Накидываю и выскакиваю прямо в смешных махровых тапочках из квартиры, сдергивая ключ с магнитной ключницы у двери.

Пульс шарашит на запредельных, когда я непозволительно долго вожусь с замком. Молю всевышнего, чтобы ни Димка, ни Марта не услышали моего позорного падения в объятия собственной слабости. А когда наконец-то дверь подается, я, не дожидаясь лифта – по лестнице, – сбегаю с седьмого на первый этаж. Тороплюсь, едва не выпрыгивая из тапок.

Поверить не могу, что я это делаю!

Оставляя за спиной массивную металлическую подъездную дверь, я, проскальзывая на снегу в непредназначенной для таких ночных рандеву обуви, перебираю ногами к машине Ярика. Забираюсь в прогретый салон на переднее пассажирское сиденье и тут же натыкаюсь на хмурый, полный осуждения взгляд и ворчливое:

– А что же не сразу в трусах-то?

– Прости? – теряюсь. – Не поняла…

– Шорты еще короче не нашла?

Опускаю взгляд.

Черт! Черт! Черт! Ладно, успокаивает мысль, что в половине третьего ночи вероятность встретить кого-либо в подъезде ничтожно мала. Зато теперь понятно, почему большими от удивления глазами наша консьержка преклонных лет – тетя Валя – провожала меня аж до дверей.

– Это пижама, – говорю, оправдываясь.

– Да я уж понял.

– Ну мы…

– И что…

Начинаем одновременно и замолкаем. Отводим взгляд. Я зажимаю ладони между коленей. Подушечки пальцев покалывает от желания обнимать. Касаться. Трогать. Несмотря на очевидную неловкость, по всему моему телу зажигаются маленькие костерки. Кожа горит. Тело изнывает. Ярик заземляет недовольным цоканьем:

– А с сапогами-то что?

Опускаю взгляд. Шевелю пальчиками с бледно-розовым педикюром в прорезях тапок.

– Кхм… торопилась…

– Я пять недель жду. Пять минут роли бы не сыграли.

– Ты ни с кем не… – вскидываю взгляд.

– Господи, Ава, лучше просто закрой рот, серьезно! Когда ты молчишь, у нас хоть как-то получается взаимодействовать.

Мне бы обидеться.

Это я и делаю.

Но потом понимаю, что чисто теоретически Яр прав. Иду на попятную:

– Хорошо. Я молчу. Мы… Как… – мнусь, не зная, как правильно подвести к теме моего появления в этой машине. Все кажется таким нелепым и абсурдным. Мы серьезно займемся сексом, проигнорировав целый ворох проблем и недосказанностей? Вроде как мы два взрослых человека, и в этом нет ничего странного, стыдного или предосудительного, но… Я теряюсь.

А вот Яр, напротив, бросает:

– Потрахаемся и разойдемся. Так, видимо. Потому что, очевидно, со мной только сексом заниматься просто, а во всем остальном я крайне сложный человек.

– Яр…

– Не надо, – обрубает, снимая машину с ручника.

– Что ты делаешь?

– Перепаркуюсь чуть подальше. Если, конечно, тебя не вставляет зритель в лице любопытной пенсионерки, которая за нами наблюдает в окно.

Я оглядываюсь.

Точно.

А я и не заметила…

Ремизов отъезжает подальше от подъезда и паркуется в относительно темном углу двора. Машину решает не глушить, чтобы температура в салоне не упала и я в своей шелковой пижаме не околела окончательно. Еще один маленький заботливый жест. Такой простой, но простреливающий до самых потаенных уголков души своим теплом.

Хотя давайте честно? Все наши отношения с Ремизовым были пронизаны этими его жестами!

Птичка, надень шапку.

Птичка, где шарф?

Птичка, застегни куртку.

Птичка, я купил тебе щетку, чтобы отметать машину от снега.

Птичка, почему у тебя в багажнике нет аптечки?

Птичка, не ходи голыми ногами по полу.

Птичка, Птичка, Птичка…

Он не со всеми такой. Далеко нет. Такого Ярослава знаем только мы с Димкой. Чуткого, заботливого, щепетильного и внимательного. Запоминающего каждую, даже незначительную порой, мелочь! Ярослава, который, как курица-наседка, готов был носиться за нами, холя, лелея и оберегая. От родственников. От завистников. От всего мира. А я…

Я люблю тебя. Слышала? Люблю уже давно. Я тебе не враг. Понимаешь? Тебе есть за кем прятаться. Ты больше не обязана решать проблемы одна…

Я бросаю на него взгляд.

Яр тоже оглядывается. Смотрит на меня. Правда недолго. Пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать эти жалкие мгновения. Даже боюсь представить, какие я вызываю у «мужа» эмоции, если он, едва пробежав взглядом по моему лицу, тут же отворачивается. Отвращение? Вряд ли. Неприятие? Нет, точно не оно. Скорее… боль. Ведь я снова заставила его наступить на собственную гордость. Унизила, буквально заставив поддаться чувствам к той, что называла его сложным.

Нет, он не сложный.

Он самый потрясающий. Самый замечательный. Самый лучший! Искренний, добрый, честный, терпеливый и верный. Делу, слову и… мне. Даже пять недель спустя. Самый-самый!

А я была не права. Я не должна была делать выбор каждый день рядом с ним. Не должна была выбирать его или сына. Я должна была сделать этот выбор раз и навсегда. И сделала его! Когда сказала Ремизову «да». Я выбрала быть с ним семьей. И в горе, и в радости. Рука к руке.

Даже если из-за меня он сорвется и наломает дров, меня любить Яр не перестанет, а я буду рядом, чтобы любить его в ответ. Я тянусь к нему через подлокотник. Робко и несмело прохожусь пальцами по небритым скулам и упрямо поджатым губам. Касаюсь ладонью щеки, заставляя повернуться ко мне. Сглатываю с трудом вставший в горле выдох. Закрываю глаза. И шепчу ему губы в губы горячее, идущее из самого сердца:

– Сдаюсь. Я сдаюсь.

В одно стремительное мгновение Ярик перетягивает меня к себе на колени. Я теряю тапки. Он усаживает меня верхом, я упираюсь поясницей в руль, а руками обхватываю его за плечи. Узко, тесно, в самый раз! Одна его рука забирается мне под куртку и обвивается вокруг моей талии. Вторая – ладонью путается в волосах, притягивая ближе. Еще ближе…

Как это приятно. Оказаться в его руках – словно вернуться домой из бесконечно долгой командировки, где все такое уютное и родное. Где пахнет любовью. Это так хорошо. Ощущать биение его сильного сердца у себя под пальцами. Его дыхание на своих щеках. Его нежность, с которой Яр проходит губами по моему лицу: покрывая быстрыми невесомыми поцелуям щеки и подбородок, добираясь до губ.

Я всхлипываю и снова выдыхаю:

– Сдаюсь… Яр.

Цепляюсь пальцами за его плечи, как утопающая. Дышу часто-часто. Поверхностно. От макушки до пальчиков ног пробивает мелкая дрожь, когда слышу рокочущий шепот на ушко, так удивительно несочетающийся с облегчением в его тоне:

– Давно было пора, дурочка ты моя упрямая.

– Я только хотела как лучше, – шепчу сокрушенно. – Для всех нас. Понимаешь?

– И как? Получилось?

Морщусь и машу головой, признаваясь:

– Я чуть не умерла сегодня на парковке, когда увидела тебя. Так хотелось… уф, по правде говоря, сама не знаю чего, – грустно ухмыляюсь, – но точно не вести себя как два незнакомца, которым даже в глаза друг другу смотреть невыносимо.

Яр тянет уголок губ в понимающей улыбке.

Я продолжаю:

– Я больше так не хочу.

– Как так, Птичка?

– Без тебя не хочу. Постой. Не перебивай. Дай я скажу, – накрываю ладошкой его губы, когда вижу, что Ремизов собирается то-то сказать. – Я была груба. Я была не права. В тот момент я так… запуталась. И испугалась. Наговорила всякой чуши! Мне стыдно. Ты не сложный, Яр. И любить тебя не сложно! А я просто искала оправдание, чтобы уйти. И слова такие, чтобы ты меня отпустил. Я столько лет все тянула сама и…

– Знаю, моя хорошая, – нежно стирает костяшками пальцев покатившуюся по моей щеке слезинку Яр. А затем подхватывает еще и еще одну.

– У меня очень… очень сильные проблемы с доверием.

– Будем исправлять.

– Наверное, где-то глубоко в душе я боюсь стать слабой. С тобой ведь так просто быть просто девочкой. Маленькой, глупенькой, у которой есть муж, который решает все ее проблемы…

– Для этого мужья и нужны вообще-то, – смеется тихо Яр. – И ты не слабая и никогда ей не будешь, поняла? Попросить о помощи – это не слабость, Птичка.

– Мне столько лет приходилось быть сильной, Яр…

– А теперь предлагаю распределить обязанности так, – улыбается, – я – сильный, ты – красивая.

Я смеюсь сквозь слезы. Утыкаюсь лбом Яру в шею и на долгое прекрасное мгновение позволяю себе просто забыться и раствориться в его руках. Остановить пляшущий в голове хоровод мыслей и успокоиться. Бубню ему в кадык:

– Я тебе сейчас кое-что расскажу. Ты только пообещай, что не прибьешь меня прямо в этой машине, Ремизов. Это эгоистично, но помни, пожалуйста, что ты меня любишь. Хорошо?

– Дай угадаю? Расскажешь, как ты три гребаных недели, жертвуя нашими отношениями, пыталась защищать меня и Димку от Гордея?

Я вскидываю взгляд.

И что это значит?

Он что, все понял?

Я открываю рот, но и пикнуть не успеваю. Бровь Яра выгибается дугой, и я слышу:

– Я, по-твоему, совсем идиот, да?

– К-как…

– Давай так, родная. Ты сейчас поднимаешься домой и одеваешься, как положено в декабре. Берешь необходимые на сегодня вещи и предупреждаешь Марту, чтобы она отправила завтра утром Димку в школу.

– Зачем?

– Затем, что я тебя похищаю.

– М, похитишь и запрешь в башне, как принцессу?

– Как опасного для общества дракона, который любит творить всякую дичь.

Я зло фыркаю:

– Похищение и насильственное удержание уголовно наказуемо, чемпион.

– А кто сказал, что я буду держать тебя насильно? Поверь, ты сама не захочешь уходить, – одаривает меня многообещающей улыбкой Ярик, тут же становясь предельно серьезным. – А если без шуток: у нас с тобой есть разговор, и он не на пять минут. И даже не на десять. А мой копчик откровенно рассыпается уже третью неделю почти жить в тачке.

– Да, ты прав. И мы будем разговаривать его сегодня? Этот твой разговор, – кусаю губы. – Ночь все-таки. Или, может… ну, не знаю… еще что-нибудь придумаем…

Яр смеется:

– Будем совмещать, – обещает и умудряется, сняв внедорожник с ручника, отъехать задом к моему подъезду со мной, по-прежнему сидящей у него на коленях. Паркуется.

– Давай, – хлопает ладонью по попе, – шурши своими тапками домой, Птичка. Я жду.

– Точно ждешь? – колеблюсь.

– В смысле?

Я перебираюсь на пассажирское сиденье, но не тороплюсь покидать теплый салон. Наверное, отчасти потому, что до сих пор не верю в происходящее. Кажется, будто стоит мне моргнуть – и все эта прекрасная сказка растворится. А Яр исчезнет из моей жизни, только в этот раз окончательно и бесповоротно.

– Ты правда не уедешь?

Ремизов слегка ошарашенно смотрит на меня. А поняв, что я не шучу, вздыхает. Включает аварийку. И кивает, дергая ручку двери:

– Пойдем. Подожду тебя в подъезде. Только быстро. Вдруг еще какой-нибудь возбужденной Джульетте приспичит выскочить в три часа ночи к своему Ромео, а мы тут двор перекрыли.

Я посмеиваюсь.

Яр открывает и придерживает для меня дверь. Я выскакиваю из машины под его грозное:

– Поторапливайся. Пока задницу не отморозила.

– Не отморожу. Ее твоя любовь греет.

– Если ты сейчас же ею не пошевелишь, то ее будет греть не моя любовь, а мой ремень.

– А вот теперь охотно верю, – хохочу, прибавляя шагу.

Собирать дома мне особо нечего. Часть моих вещей все еще «живет» у Ремизова, поэтому я только переодеваюсь в спортивный костюм. Хватаю свою сумочку с документами и телефон. Напоследок бужу недовольную таким варварским вторжением в ее сон Мартышку. И, несмотря на презрительно сморщенный нос младшенькой, в двух словах обрисовываю ситуацию. Выдаю цеу касательно сына и школы. В конце получая совсем не сонный визг и напутственное:

– Плодотворно там поговорите. Я уже готова стать тетушкой во второй раз, – поигрывает бровями коза. – Держу за вас кулачки!

– Дурочка, что ли? Не забудь про будильник, тетушка.

– Без сестренки для Димки не возвращайся!

Я закатываю глаза.

– Спи уже.

Запрыгиваю в кроссовки и выскакиваю из квартиры. Яр ждет, подпирая спиной стенку напротив двери. Стоит, заложив руки в карманы спортивных штанов. Вскидывает взгляд, когда я появляюсь. Красивый такой. Уставший, правда. Потерянный на вид немного. Что приласкать сразу хочется. Обнять, согреть и не отпускать. Собственно, это я и планирую сделать…

Я закрываю дверь. Яр отталкивается от стены и подходит ко мне. Ловит мои ладони и притягивает к себе, заставляя обвить его руками за талию. Подается вперед и целует. Мягко и бережно срывает поцелуй с моих губ, спрашивая:

– Готова?

Я киваю.

Смотрю в любимые глаза.

Три недели я не жила.

Три недели я не дышала.

А сейчас наконец-то делаю вдох полной грудью и говорю:

– Ну, начинай рассказывать.

– Прямо сейчас?

– На тот момент, когда мы окажемся дома, – у меня другие планы.