Глава 50

Ярослав

– Правда или действие, Ярик?

– Ты, никак, издеваешься? Мы не будем играть в эту детскую игру.

– Я недавно видела в кино, как в эту игру играла влюбленная парочка. Мне понравилось. И почему сразу детскую?

– Потому что в большинстве своем в нее залипают где-то в пубертатный период. Когда не хватает острых ощущений.

– И ты играл? – плюхается рядом со мной на диван в гостиной Птичка. Садится, складывая ноги по-турецки. В моей – огромной для ее фигурки – белой тонкой футболке, через которую я прямо сейчас вижу темные ареолы и манящие пики. Явилась с голыми ногами. Мокрыми после душа волосами. И крышесносно пахнущая моим гелем для душа. Я говорил, что моя жена – секс?

Стойте, что она спросила?

– Играл, – бросаю.

– А я ни разу, – смешно морщит нос.

– Правда?

– Мое взросление было до ужаса скучным. Лед, лед, лед и, ах да, точно! Лед. Так что… Давай, не дрейфь. Отнесись к этому со всей серьезностью. Как к возможности узнать друг о друге больше нового.

– Нового и постыдного, – стучу своим бокалом с соком по полупустому бокалу Птички, – чаще всего все вопросы сводятся к постыдным фактам из прошлого.

– Мы муж и жена, нам не должно быть друг перед другом стыдно.

– Это говоришь ты или градусы в твоей крови?

– Ой, да я стеклышко! Ладно, не хочешь начинать ты, значит, начну я, – ерзает попкой по дивану, устраиваясь удобней. – Правда или действие, Ярик?

– Ты ведь не отстанешь, да?

– Нет. Я смелая, пока пьяная. Давай.

– Пару секунд назад ты говорила, что стеклышко.

– Не заговаривай мне зубы, – щурится Птичка, покручивая пальчиком у меня перед носом. – Выбирай, правда или действие?

Я смеюсь. Очаровательно.

Ставлю бокал на кофейный столик и откидываюсь спиной на мягкие диванные подушки. За окнами все еще ночь и моросит дождь. В первых числах декабря. Да. Погода в этом году взбесилась. На часах половина пятого утра, и львиная доля жителей столицы досматривает десятый сон. У нас же с Птичкой его ни в одном глазу. Будто с убойным секс-зарядом нам вкололи лошадиную дозу кофеина.

Из стереоустановки тихо играет рандомная музыкальная подборка. Кажется, она называлась «для романтического уик‐энда вдвоем». Или что-то типа того. А из света в квартире только зажженные свечи на кофейном столике и парочка слабых ночников.

Да, наверное, обстановка самая располагающая, чтобы поиграть в эту дурацкую игру.

Сдаюсь.

– Окей. Допустим, правда.

– Ты делал когда-нибудь в своей жизни предложение руки и сердца?

– Делал, – отвечаю и бровью не веду. – Тебе.

– Ярик, ты прекрасно понял, о чем я. Кому-то кроме меня делал?

– Хочешь знать, были ли у меня за тридцать семь лет настолько серьезные отношения? Нет. Более того, даже поползновений связать себя узами брака ни разу не возникало. Хотя семью хотел, сколько себя помню. Даже странно. Тебя, наверное, ждал.

Птичка улыбается во все свои белоснежные тридцать два.

– Чего? – заламываю бровь.

– Приятно знать, что ты единственная и особенная.

– То есть тысячи и один раз сказанное мною: «я тебя люблю» и «ты мне нужна» – это было просто сотрясанием воздуха для тебя? А вот то, что ты единственная, кому я сдал себя с потрохами, – это да, это весомо. Женская логика – беспощадная стерва, – ворчу беззлобно, ковыряя ногтем нитку, торчащую из диванной подушки.

Птичка подается вперед и чмокает меня в губы. Отстраняется. Ловит мой взгляд. Снова чмокает, оставляя на моих губах слабый привкус алкоголя. Улыбается:

– Поехали дальше. Твоя очередь спрашивать.

– До каких пор мы будем в нее играть?

– Ярик!

– Ладно-ладно. Правда или действие?

– Правда! – гордо задирает нос.

Я лихорадочно соображаю, чего бы такое спросить. Не то чтобы я сильно хотел поговорить о жизни конкретно в этот момент. На ум идет десятки вариантов другого, более тесного контакта и приятного времяпрепровождения. Но подыгрываю. Выпаливаю первое, что приходит на ум:

– Тебе понравилось?

– Что?

– Секс на кухне.

– Ремизов, – закатывает глаза моя зараза, – тебе же не пятнадцать, чтобы сомневаться в своих сексуальных навыках и задавать такие вопросы! Ты же большой мальчик и знаешь, как отличить, понравилось девушке или не понравилось…

– Это не ответ. Ты сама захотела играть в эту игру.

Щеки Птички окрашивает милый румянец. Серьезно? Хмыкаю. Из всего, что сегодня было, это самый неожиданный момент для ее стеснения! И тем не менее мои глаза меня не обманывают.

Ава смущена. Ерзает. Делает глоток из бокала. Взгляд прячет. Губы облизывает. Дышать начинает чаще. Нервничая, снова смотрит на меня и очаровательно хлопает ресницами, говорит робко:

– Понравилось. Даже не сомневайся…

– И не думал вообще-то, – говорю самодовольно.

– Тогда зачем спросил?!

– Чтобы посмотреть, как ты покраснеешь.

– Ну ты… – замахивается декоративной подушкой женушка, – провокационная редиска! – ругается, а я неожиданно понимаю, что под градусом с этой игрой Птичка совершенно развязала моей фантазии руки. – Правда или действие?

– Правда.

– Почему Птичка?

– Что?

– Почему ты зовешь меня «Птичка»? Этот вопрос мне с момента нашей росписи не дает покоя.

Я смущенно посмеиваюсь. Кажется, теперь она поймала меня на крючок неловкости. Почесываю подбородок. Ава тычет пальчиком мне в плечо:

– Дава-а-ай. Колись. Это что-то постыдное?

– Нет, просто покажется тебе глупым.

Молчит. Ждет. Упрямая женщина!

– Ладно, – бурчу. – Когда я подвез вас с Димкой до дома первый раз, мне почему-то пришла в голову мысль, что тринадцать лет назад ты слишком быстро упорхнула из моих рук. Ну, знаешь, как птичка из клетки. Вот и вся загадка. Глупо. Сказал же. Но в голове засело.

Ава мягко улыбается:

– Да. Я помню. Тогда ты первый раз меня так назвал, – подбирается ближе. – Мне нравится. Я хочу себе тату. Маленькое. С птичкой. Вот здесь, – сдвигает воротник футболки, демонстрируя свои ключицы.

Я хмурюсь. Это что еще за новости? Я, блин, против! Так и говорю:

– Не вздумай портить свое идеальное тело этой гадостью.

– Ты что-то имеешь против?

– Никаких тату.

– Ну вообще-то это мое тело, и это был не вопрос, а констатация факта. Муж.

– Только через мой труп. Жена. Или через развод. Но ни первое, ни второе в обозримом будущем тебе не грозит. Едем дальше. Правда или действие?

– М-м, мы еще вернемся к этому вопросу, – щурится.

– И не надейся, – улыбаюсь. – Так что ты выбираешь?

– Правда.

– Какого цвета был тот вибратор в твоей прикроватной тумбе? – подмигиваю. – Мы так и не решили. Колись.

– Какой… Господи! – закатывает глаза. – Поверить не могу! Ты серьезно? Я же сказала, нет у меня его!

– Врешь.

– Да почему ты мне не веришь?

– Почему ты так боишься сказать правду? Не понимаю, – поддразниваю, издеваясь. – Ну есть же. Признавайся. Хуже было бы…

– Ладно! – вскрикивает. – Ладно, есть! Он желтый! И чтобы ты знал – я не покупала эту ужасную силиконовую штуку неестественно огромных размеров! Эта Мартышка. Ее очередной «креативный», – изображает кавычки Птичка, краснея до кончиков ушей, – подарок мне на День всех влюбленных со словами: пусть хоть это тебя приласкает. Черт! Все. Призналась! Доволен? Эй! Хватит ржать, Яр! – бьет меня ладошками по груди, и сама закатываясь от смеха. Тогда как меня уже просто согнуло пополам и слезы хлынули из глаз. Теперь мне даже интересно, что там за размеры такие. Неестественно огромные.

– Ужас, – прячет лицо в ладонях, Ава. – Мне сты-ыдно.

Я притягиваю ее к себе. Обнимаю обеими руками. Чмокаю в макушку, продолжая посмеиваться:

– Зато теперь я знаю, к кому, если что, обращаться за креативным советом. Вряд ли можно было бы придумать лучший троллинг, чем это сделала Марта.

– Ты пошляк, Ремизов! Ты извратил всю игру. Почему все твои вопросы сводятся к сексу?

– Это твой вопрос следующего раунда?

– Нет! Это поощрительный приз униженным – право внеочередного вопроса.

– Как будто ты сама не догадываешься почему.

– Не догадываюсь. Чувствую, – стреляет глазами вниз, – твоя штука тоже огромная, и она опять стоит. Тяжело, наверное, жить с битой в штанах?

– Добро пожаловать в суровый мир мужчин.

Посмеиваемся, переглядываясь. Я крепче сжимаю свою Птичку в руках. Зацеловывая щечки, скулы, нос. Раз за разом чмокая в губы. Надышаться ею не могу. Наверное, это и есть «первый класс», «высший разряд». Когда молчать друг с другом так же приятно, как и сексом заниматься. Когда любишь не за что-то, а вопреки. Когда вам на двоих по паспорту почти семьдесят лет, а в душе едва стукнуло восемнадцать.

Целую Аву в губы, воруя ее вздох. Слышу:

– Правда или действие, чемпион?

– Интересно, а что, если я скажу: действие? Уже придумала, что заставишь меня делать, маленькая коварная Птичка?

– М-м, думаю, маленькая коварная Птичка могла бы заставить тебя… – замолкает резко. Прислушивается. Одна. Две. Три долгие секунды, и губки Авы складываются в букву «о». Она дергается в моих руках, вскакивая на ноги. За руку тянет и выпаливает возбужденно:

– Танцевать! Я обожаю эту песню. Потанцуй со мной, Яр.

– Э-э… – выдаю многозначительное. На ноги поднимаюсь чисто рефлекторно. Танцор из меня примерно такой же, как фигурист, – нелепый и посредственный. Скорее шею себе сверну, чем выдам своим деревянным хоккейным телом что-то изящное.

Птичку это, кажется, мало волнует. Она загорается вся и искрит, как бенгальский огонек. Громкость на установке прибавляет. Да простят нас соседи! Сильно прибавляет. В центр гостиной выскакивает. Причем в прямом смысле – резвой козочкой вприпрыжку.

Я прислушиваюсь к гнусавому голосу, льющемуся из колонок. Это вообще на русском?

– Что он поет? Я ни хрена не понимаю…

– Хватит бубнить. Иди сюда, – выводит меня за собой Ава.

Я поддаюсь. Встаю – руки в карманы треников. И… пипец. Чувство неловкости сковывает тело. Мышцы каменеют. Мне проще простоять всю ночь на голове, чем продержаться три минуты трека. Уже хочу сдаться, признав свое поражение. Но тут Птичка начинает… танцевать. Наверное. Хотя больше подошло бы слово – возбуждать. Все части тела, нервные окончания и рецепторы. И это самое невероятное, что я видел в своей жизни.

Меня перекрывает.

Ава отступает буквально на шаг и закрывает глаза. Мурлыча себе под нос слова, которые я до сих пор с трудом идентифицирую, начинает двигать бедрами. Так двигать, что я превращаюсь в овощ, способный только хлопать глазами и пускать слюни. Эта песня точно не предназначена для медляка. А вот для стриптиза – в самый, мать его, раз!

Резкие, отрывистые биты, торкающие и пробирающие до самого мозжечка. Игра теней от пламени свечей. И горячее, упругое, любимое тело, вырисовывающее своими плавными изгибами что-то восхитительное и не поддающееся определению.

Я тупею. Вот так. Одномоментно. Стою и слежу за ней как зачарованный, успев позабыть, что моя женушка в прошлом успешная фигуристка. А у тех плавность движений в крови.

Ава поднимает руки над головой и встает на носочки. Кружится. Переступает. Отдается мелодии едва ли не так же отчаянно, как отдавалась мне. Ее футболка едет вверх по бедрам, оголяя кружевные танга.

Я забываю, как дышать.

Когда эти самые танга выписывают в воздухе восьмерку и делают вираж в сантиметрах от моего паха – тяну руки, чтобы ее поймать. Ава отскакивает и смеется.

Я стискиваю челюсти. Провожаю попку Птички голодным взглядом. Она снова кружится на носочках. Такая гибкая. Плавная. Изящная. Издевается! Порхает, словно под ногами лед, а не паркет. Двигается в такт мелодии, соблазняя своим идеальным горячим телом. Как она это делает?! Как в ней одной, такой маленькой и хрупкой, уживаются роковая соблазнительница и невинная скромница?

Новый вираж попкой.

Я шумно выпускаю воздух сквозь сжатые зубы.

Голову запрокидывает. Руки вверх. И кружится. Кружится. Эта зараза знает, что я смотрю! Знает, что я на грани. Тормозит. Открывает глаза и топит мой взгляд в своих голубых океанах. Я не двигаюсь. Не моргаю. Да и не дышу уже, похоже. Этот танец давно перестал быть «просто танцем»…

Птичка опускает ладони себе на бедра и издевательски медленно ведет ими вверх. Проходится ноготками по своим стройным ногам. Мое сердце замедляет свой бег. Убитое, падает к ее изящным ступням.

Она комкает края футболки. Задирает ее. Оголяет плоский животик. Еще чуть выше. Ладонями по ребрам. Из-под футболки выглядывает аккуратная грудь.

У меня в штанах землетрясение. «Катастрофическое» по шкале Рихтера. Легкие спортивки не в состоянии удержать каменный стояк и натягиваются, во всей красе транслируя женушке, как сильно мы ее хотим.

Ава улыбается. Я делаю судорожный вздох. Ее-моя футболка слетает. Я жадно прохожусь взглядом по телу Птички. Рассматриваю то, что за эти месяцы еще не рассмотрел. Длинные стройные ноги. Тонкая талия. Небольшая упругая грудь. Темно-розовые соски вздымаются часто-часто от того, как взволнованно дышит Птичка. Такая манящая и чарующая. Безумная моя. Горячая моя.

Я наступаю.

Ава делает шаг назад.

Еще мой шаг вперед.

И еще один ее назад. Отступает спиной вперед до тех пор, пока не упирается в окно. Оно должно быть холодным, но Птичка будто бы этого и не замечает, прижимаясь.

Музыка замолкает.

– Правда или действие? – спрашиваю, а голос просел, будто прокуренный.

– Действие, – выдыхает.

Я подхожу к ней вплотную. Веду носом у шеи, вдыхая ее запах. Любимый и родной. Полной грудью вдыхая! Ныряю пальцами под резинку ее трусиков, цепляя. Тяну их вниз, опускаясь перед ней на колени.

Моя пугливая Птичка перестает дышать. Переступает, отбрасывая пальчиками трусики, и замирает, когда я касаюсь губами ее живота. Целую. Мышцы ее пресса инстинктивно сокращаются. Прохожусь ладонями по ее ногам. Поднимаясь от щиколоток к бедрам. Глажу.

Ава вздрагивает и протестующе вскидывает руку, когда я закидываю одну ее ножку себе на плечо.

– Яр, что ты…

– Замри, – командую. – Твое действие – замереть.

Выполняет.

Я прокладываю дорожку из поцелуев от живота. Поцелуй за поцелуем. Все ниже и ниже. Не отпуская ее ошарашенного взгляда, касаюсь языком влажных складочек. Ава громко стонет, цепляясь пальцами за мои волосы.

– Яр… Ярик…

Повторяю движение языком. Как влажно и горячо! Член болезненно дергается. Приходится собрать всю свою волю в кулак и приказать ему затихнуть. Не сейчас.

Ава всхлипывает в нетерпении и подается бедрами моему рту навстречу.

Я сильнее сжимаю ладонями ее попку, фиксируя на одном месте.

– Не останавливайся, – шепчет. – Прошу… не останавливайся…

– Три волшебных слова, Птичка.

Хрипло смеется, но молчит.

Я снова прохожусь языком. Посасываю клитор. Добавляю напора. Упиваясь своей властью и ее вкусом на своих губах. И сам уже готов разрядиться в штаны. Ласкаю, подводя к самой грани и… тут же отступая.

Птичка ерзает и хнычет разочарованно:

– Ярик…

– Я могу пытать тебя так всю ночь. Три слова.

– Это подлый шантаж!

– Не эти, – посмеиваюсь. – И подсказка: «я хочу тебя» – тоже мимо.

– Я люблю тебя…

– Что? – переспрашиваю, слизывая ее соки со своих губ. – Прости, не расслышал, родная. Повтори.

– Люблю, – шепчет на выдохе. – Очень сильно люблю тебя, Ремизов. Пожалуйста! Верни свои губы на место!

– Будет сделано, – смеюсь и подчиняюсь. Отдаюсь процессу с головой, доводя свою податливую девочку до исступления. В это мгновение мир может сгореть к чертовой матери! Кроме ее вкуса на моих губах, ее стонов в моих ушах и наслаждения – больше ничего не существует и существовать не может.