Глава 40. Счастье — это просто…

Костя

— Не скалься, бесишь, — хмуро говорит Швецов, делая глоток чая из металлической кружки.

Подвигаю ему контейнер с блинчиками от Назимы. Сегодня утром передали.

Мой сосед по камере молча берет блин и откусывает.

— Хорошо готовит, — комментирует задумчиво.

— Не жалуюсь, — усмехаюсь.

Его взгляд зависает на моем безымянном пальце с кольцом.

— Ждёт что ли тебя? А если сегодня не выйдешь?

— Выйду, — отвечаю с агрессивной подачей.

— А если нет? — невозмутимо повторяет вопрос.

— Твоя не пришла? — возвращаю ему с раздражением. Нефиг мне тут с больной головы на здоровую.

Швецов вытирает руки бумажной салфеткой и бросает ее на стол.

— Что-то башка разболелась снова, — встаёт из-за стола и идёт к кровати.

Падает на неё, переворачиваясь на живот.

— Ну ты не грузись, — я подхожу ближе, опираясь рукой на второй ярус нар. — Отпусти. Страшно им. Девочкам… Особенно если хорошая.

— Тихомиров, а не пошёл бы ты на хрен со своей философией, — огрызается, отрывая голову от подушки. — Сам то свою дохрена отпустил?

— А ей без меня хуже при любом раскладе, — отвечаю задумчиво. — Мусульманка она. И ребёнка от меня ждёт.

— А ты продуманный скот, по всем фронтам подстраховался, — ухмыляется мой сокамерник. Все-таки поднимается, потирая лицо ладонями. — Моя — ещё девчонка совсем. В мед ее устроил. Думал, что за пару месяцев надоест она мне, но нет. Запала. Прямо до печёнок пробрала дрянь такая… — со злостью всаживает кулак в железный свод кровати. — И отпустить не могу. И что делать с ней не знаю. Два раза свидание со мной предлагали. Бабки забрала, а от встреч отказалась.

— Ты зачем ей бабки посылал? — искренне удивляюсь.

— А хрен знает, — ещё один удар в свод кровати. — Чтобы нагнуть ее. А может, купить…

— Хм..

— И ты знаешь, — болезненно усмехается, — вот пока она рядом была, почти как должное ее принимал. Все эти ее бабьи нежности. Даже бесился иногда. Представляешь, ей кто-то сказал, что мужику надо на работу обязательно обед собирать. Так она контейнеров приперла. У меня аж глаз задёргался, когда я у себя на кухне пакет пластиковый с борщем увидел…

Начинаю тихонько посмеиваться от его рассказа. Да, Назима такая же. Есть в этом что-то.

— Тебе смешно, а она так смотрела, что взять пришлось. Охрана ещё неделю угорала. Попросил больше так не делать, — продолжает он свой рассказ. — Так она стала мне конфеты в карманы класть. Нет, ну ты понимаешь, я к серьезным людям прилетаю, достаю визитку из кармана пиджака, а она в… — делает выразительную паузу, — в шоколаде!.

— Да, отношения — это такое, — угараю почти открыто, — некоторое вещи надо терпеть…

— Зато наказывать ее в постели просто отрыв башки, — оскаливается Швецов. — Никогда так сыт не был. Горячая, искренняя, и первый я у неё.

— Согласен, хорошая девочка, — киваю с улыбкой. — Где нашёл?

— А прямо на голову вот эту больную свалилась, — поправляет он повязку. — Попойка у нас в сауне была. Ну слово за слово. Перепились. Один мне решил салатником голову пробить. Все решили, что мозги у меня потекли, — посмеивается воспоминаниям, — а это был крабовый салат. Она в соседнем доме жила и иногда убирала в сауне, — он морщась, держится за виски и снова ложится. — Не получается отпустить. Валил бы ты, Тихомиров, уже. Раз есть тебя кому ждать.

— Ничего, выйдешь — разберёшься, — подбадриваю его. — Чего там у тебя по этому вопросу?

— Да нельзя мне пока высовываться, — отвечает задумчиво. — Здесь безопаснее. Года на пол точно завис…

— Беда… — качаю головой.

— Не впервой…

Дверь камеры со скрипом открывается.

— Тихомиров, на выход! — рявкает конвойный.

— Хочешь, передам девчонке чего? — Спрашиваю у своего сокамерника. — Или жену поговорить попрошу?

— Нет, не надо ничего, — резко и упрямо.

— Ну тогда давай, если что, пересечемся.

— Удачи тебе, Тихомиров.

Уже привычным движением заложив руки за спину, выхожу из камеры и ощущаю на своих запястьях холод браслетов.

— А личные вещи? — интересуюсь. — Мне сказали собрать и оставить в камере.

— Да ты не спеши Тихомиров, — скалится конвойный. — У нас сегодня на ужин селедка варёная со свеклой. Все как ты любишь.

Молчу. Тут все ясно. Но на ужин у меня сегодня жареная картошка и секс с любимой женщиной.

На выходе из отсека с камерами к нам присоединяются ещё двое сопровождающих. Один из них накидывает мне на плечи пальто.

Выхожу из здания СИЗО и жадно вдыхаю сырой осенний воздух. Мне кажется, что я чувствую, как он смешивается с кровью и растекается по телу. Хорошо…

— Эй! Чего замер?! — слышу за спиной.

Ожидаю толчок в направлении к уазику, но его не следует. Ухмыляюсь. Хороший знак.

В машину залезаю сам и устраиваюсь на лавке. С руками за спиной сидеть зверски неудобно, но это намеренный нагиб. Ничего, я потреплю. Аккуратно двигаю затекающими пальцами. Ехать до здания суда минут десять.

Зависаем в пробках и дорога получается длиннее. В поиске удобного положения ложусь спиной на стенку автомобиля. Пальто съезжает с плеч и падает. Черт, ладно. Зато сидеть теперь легче.

Возле здания суда замечаю машины своей охраны и ещё несколько машин сотрудников. Это приятно, когда за тебя беспокоятся. Как ни крути.

Меня выводят из уазика под охраной ОМОНа. Почему-то кажется, что эта мера безопасности организована не от меня, а для меня.

Служебный вход, лестница, коридор… Меня заводят в клетку зала суда.

Я поднимаю глаза и первой вижу Назиму. Она сидит рядом с Вадимом, Валерием и адвокатом. Сзади них сидят Анна Ивановна с сыном, Сапронов с женой и дочерью, братья Назимы, Баринов с женой, какая-то молодая девушка в платке и ещё несколько серьезных людей, которых увидеть на свой стороне я не ожидал.

На противоположной стороне межуются совершенно невнятные личности, которые постоянно дёргают своих адвокатов. Филатова в группе поддержки нет, зато есть Михаил с личным адвокатом и парой охранников. Боится…

— Прошу всех встать, — произносит секретарь.

Мои руки наконец-то освобождают. Присаживаюсь на лавку и отыскиваю взглядом глаза жены. Она осторожно рисует пальчиком мне в воздухе сердце. Женщины… такие женщины.

Дальше — все, как по учебнику. Обвинения, свидетели, мой адвокат протестует, суд принимает, разрешает вызывать своих. От дифирамб моей личине даже начинаю себя неловко чувствовать. Больше всех удивляет жена. Тем, что прикладывает к делу не только свидетельство о браке, но и справку о беременности. Этим самым заявляя о ней во всеуслышание.

— Ваша честь, как вы считаете, — говорит она с достоинством королевы. Только голос подрагивает. — Стала бы я рожать детей мужчине, который отобрал у меня компанию родителей?

По залу ропот. Вопрос резонный. Смотрю на ее братьев. Хмурятся, лица тяжёлые. Но что теперь поделать.

Адвокат демонстрирует занятное видео, где мой зам в каком-то бассейне договаривается с Филатовым о спонсорской помощи в захвате компании. Обвинение просит экспертизу подлинности записи. Судья отказывает.

Прокурор ещё как-то пытается вытащить и прогнуть позицию обвинения, а следователь даже не участвует. Но его я все равно задавлю первым из принципа «дашь на дашь».

Последней показания даёт та самая незнакомая мне молодая девушка в платке. Она оказывается последней женой старшего Адашева. Отца мужа Назимы. Не выбирая выражений, за что ее несколько раз одёргивают, а потом перестают, девчонка рассказывает о том, в каких жестоких условиях жили женщины Адашевых. Подтверждает, что Назима давно готовила развод и с мужем не жила. Мне даже становится страшно за свидетельницу. Ведь ей может прилететь за эти откровения. Просто убьют дурочку.

Жестом показываю на неё адвокату. Он также жестом отвечает, что все в порядке.

Суд после ее выступления удаляется на совещание в полном молчании.

Ждем решения мы не долго. Примерно через пол часа судьи возвращаются, чтобы зачитать мой приговор.

От волнения и адреналина долгая прелюдия со статьями сливается в звуковой шум. Статьи, формулировки… различаю только самое главное:

— …. Всвязи с отсутствием состава преступления Тихомирова Константина Петровича признать невиновными и освободить в зале суда…

Да! Внутри меня все взрывается счастьем и обрывается одновременно. Вижу, что моя жена начинает рыдать. Эмоциональный гул с одной стороны радостный, с другой — тревожный начинает нарастать, мешая договорить судье.

— Тишина! — удар молотка кое-как создаёт тишину. — На основании новых обстоятельств, установленных в ходе слушания, Русанову Михаилу Семёновичу предьявить обвинения по статьям: сто двадцать восемь пункт один…

Перевожу взгляд на своего зама и с удовлетворением вижу, как он сливается цветом лица с серой стеной за его спиной. Кажется, совсем парень не в себе. Да, так бывает поешь яму другому и сам в неё попадаешь. Вот только в отличие от меня, ты нахрен никому не сдался! Так бывает с крысами… Мне не жаль. Жаль, что раньше не рассмотрел.

Дверь моей камеры открывается одновременно со стуком молотка судьи.

Поднимаюсь на ноги, делаю шаг за порог решетки, и тут же в мои руки падает жена.

— Костя… — мягкие губы находят мое лицо без стеснения. Прижимается ими к моей скуле и тяжело дышит.

Я обнимаю ее за талию, параллельно пожимая руки других людей и принимая поздравления.

— Я люблю тебя. Я без тебя жить не могу, — горячо и судорожно нашёптывает мне Назима.

— И я тебя люблю, — отвечаю ей. — Очень…

— Назима?! — слышу строгий голос ее брата Алмаза. — Ты ведёшь себя нескромно.

Прижимаю к себе жену крепче и не даю испуганно отстраниться.

— Это я сказал ей так сделать, — отвечаю ему, глядя в глаза.

Усмехается и цокает языком.

— Ладно…

Анна Ивановна, обнимает нас обоих и целует в макушки действительно как детей. Достаёт из сумочки пачку бумажных салфеток и быстро уходит к окну в дальнем углу зала.

На выходе из здания суда нас сопровождает все тот же ОМОН.

— Все плохо, да? — жмётся к моему плечу Назима. — Нас хотят убить?

— Нет, качаю головой нас просто защищают.

— Ну ладно… — немного успокаивается она. — Мне почти не страшно, если с тобой вместе, — добавляет едва слышно. — Только ребёночка жалко.

— Не смей так говорить! — прижимаюсь губами к ее уху и обнимаю крепче. Самому от ее слов дурно. — У нас теперь все будет хорошо!

Мы садимся в машину под охрану Валерия и Вадима. Они, посмеиваясь, сразу поднимают водительскую штору и включают музыку.

Назима залезает ко мне на колени верхом и ластится преданной кошкой. Осмелела хулиганка. То ли ещё будет! Но главное, что всегда и только для меня.

Целую, чувствуя ее пальчики у себя на ширинке. Это ах какое заманчивое предложение, но…

— Родная, — ласково останавливаю ее порыв. — Я грязный, как черт. Давай, мы дома, после душа…

— В душе, — обижено мурлычет. — Очень соскучилась по тебе. Пожалуйста…

— Хорошо, — отвечаю, довольно посмеиваясь. — А что на ужин там у нас?

— Картошка, как ты хотел, и борщ, — улыбается она. — Ещё есть остатки блинчиков, овощи и чесночные булочки.

— Кайф, — улыбаюсь, укладывая голову Назимы себе на плечо.

Слушаю, как наши сердца бьются в унисон и понимаю, что это действительно один из лучших моментов моей жизни. Почему один? Потому что сколько их ещё впереди…