20

Сердце в груди застучало так бешено, что казалось вот-вот прошибет грудную клетку.

— Но Гурам… — выдохнула я поражено. — Ты уверен…?

Он склонил голову. Посмотрел предельно серьезно, хоть на дне глаз и плясало лукавство:

— Я еще никогда в жизни не был так в чем-то уверен, — признался мужчина.

И мне не оставалось ничего, кроме, как поверить ему.

Гурам встал, так и не спустив меня с рук.

— Куда мы…? — не могла поделать вообще ничего — на губах сама собой заплясала улыбка. Пришлось прятать ее в вороте его строгой рубашки.

— К тебе. Или ко мне. Выбирай, — просто ответил мужчина, имея в виду наши спальни.

От смущения я глупо хихикала:

— Лучше к тебе. В моей спальне Маркуша за стенкой.

Дважды повторять не пришлось. Меня на ручках транспортировали прямо в хозяйскую спальню и уложили на застеленную шелком кровать.

Дыхание перехватило. Гурам взялся за верхнюю пуговку на рубашке, а потом замер.

— Яся, если ты чувствуешь, что не готова сейчас, мы можем подождать с этим, — спросил он немного растеряно.

И я тут же завертела головой в отрицании.

— Не хочу ждать, — закусив губу, чтобы еще шире не улыбнуться, ответила.

Гурам улыбнулся. Честно и искренне. Смотрел прямо, открыто.

Расстегнул рубашку, сбрасывая ее. Оставишь в одних брюках, накрыл мое тело своим, вдавливая его в перину кровати.

— Я больше никогда тебя не обижу, обещаю, — прошептал на ухо.

— А я больше никогда не приготовлю тот чертов пирог, — повинно ответила.

Гурам приподнялся на локте. Посмотрел мне в глаза:

— Нет. Готовь этот пирог. Еще тысячу раз приготовь. Я должен это пережить. Просто сегодня я был не готов увидеть, что там, на моей кухне стоит другая женщина. Но все с тем же чертовым пирогом. Я был не готов…

— Я понимаю… — выдохнула ему в плечо и туда же поцеловала.

Одного короткого прикосновения моих губ к его коже оказалось достаточно, чтобы Гурама прострелило электрическим током, и чтобы все мысли вылетели из его головы.

Он резко дернулся, подминая меня под себя. Жадно накрыл губы своими, терзая, кусая, лаская.

Лишил одежды в момент, и усыпал жаркими поцелуями каждый миллиметр дрожащего от предвкушения тела.

Но решился зайти дальше, только когда я начала умолять от нетерпения. Внизу живота сводило истомой, колени тряслись еще до начала чего бы то ни было, а не после.

— Пожалуйста… — я металась головой по подушке, концентрируя ощущения только в тех точках, где он прикасался губами. — Пожалуйста, Гурам…

Сама не ведала о чем я просила. То ли прекратить, чтобы не мучиться в этой сахарной неге, то ли скорее заполнить мое тело собой, стать одним целым. Может тогда мне станет легче?

Легче мне действительно стало. Но сначала прострелила острая боль, а потом, волнами, подбиралась разрядка.

Ощущения нарастали и увеличивались, так же как ускорялись движения.

Гурам смотрел на меня все это время. Жадно и жарко. Будто старался забрать себе каждую эмоцию, которую я ощущала.

А когда мое тело подернулось судорогой, впечатывая в губы, до боли целуя.

— Девочка моя… Моя сладкая девочка… — хрипло шептал, пока я находилась в другой реальности, кажется. — Как же я смог так долго продержаться, пока ты все время рядом была…? Меня ведь к тебе так сильно тянуло… С самого первого дня…

Чуть позже, когда мы обессиленные после нескольких удачных попыток слиться друг с другом и стать одним целым, все-таки выбрались из кровати, я решила проверить братишку.

Зачастую Маркуша сам предпочитает укладываться в кровать, но я все равно стараюсь контролировать этот момент.

Нацепила футболку Гурама, которая оказалась мне по колено — за платье сойдет, и по дороге в детскую комнату, завернула на кухню.

Там я Маркушу и обнаружила.

Малыш сидел на полу и с грустью собирал остатки пирога в мусорное ведро:

— Что ты тут делаешь? — я испуганно всплеснула руками и упала рядом с братиком на колени. Резче, чем следует, схватила его за запястья. — Ты не порезался? Зачем ты это убираешь? Я бы завтра сама это сделала!

Маркуша насупился от моего резкого тона. Втянул голову в плечи.

— Я подумал, что ты устала… — признался братишка.

Я напряглась.

— Почему ты так решил?

— Потому что дядя Гурам рассердился, когда ты приготовила пирог. Значит, он получился не вкусным? Это потому что ты устала?

О, эта детская логика! Однажды она лишит меня разума!

Но я лишь ласково улыбнулась братишке. Отряхнула его ручки от крошек, и прижала мальчишку к себе:

— Малыш, дядя Гурам злился не по этому вовсе…

— А почему…?

Но ответить я не успела.

За нашими спинами раздались тихие шаги хозяина дома. Гурам подошел почти что неслышно. Сел рядом с нами. И обнял обоих. Устроил свой подбородок у меня на макушке.

— Так бывает, Маркуша, — сказал Гурам тихо, — иногда взрослые злятся. Говорят обидные вещи. Знаешь, почему они это делают?

— Почему? — малыш вскинул взгляд.

— Потому что им очень больно. Поверь, счастливый человек никогда не станет злиться, или говорить другому человеку гадости. Так что, когда кто-то скажет тебе что-то обидное, не надо злиться в ответ. Просто пожалей того, кто это все говорит. Вспомни, что ему больно.

Маркуша поразмыслил с секунду, а потом с самым серьезным видом спросил:

— А вам тоже больно, дядя Гурам?

Гурам улыбнулся.

— Да, еще немного болит…

— А мы… — братишка скосил на меня неуверенный взгляд, будто безмолвно спрашивал разрешения. Я незаметно кивнула, и тогда Маркуша продолжил: — А мы с Ясей можем вам чем-то помочь…?

В этот миг улыбка на лице Гурама, казалось, осветила все кухню. Он притянул нас еще ближе к себе и еще крепче обнял:

— Вы уже помогаете, — сказал тихо-тихо, но так искренне, что у меня слезы на глаза навернулись.

Когда-нибудь Гурам справился с болью. Переживет ее, выгнав из сердца, оставит там только светлую память.

Когда-нибудь и мы с Маркушей справимся с болью.

Я знаю — Гурам нам в этом поможет. А мы поможем ему.