Глава 37

Чеслав. Меня потряхивает от ярости. Как органы опеки могли принять заявление от этих людей? Ничего не проверить, довериться справкам? Пальцы сжимаются в кулаки, воздуха не хватает… Я судорожно хватаю прохладный, пахнущий влажной листвой и костром воздух. Смотрю на серые, безликие дома и с ума схожу от бессилия и волнения… Что, если… даже думать об этом не хочу… Я на преступление пойду. Все что угодно сделаю, чтобы избавить Ксюшу от этого ада. – Успокойся, Чеслав, – Петр ободряюще касается моего локтя. – Мы поедем к Кукушкину. Поговорим с другими соседями. – Как ты не понимаешь, что никто из них не подтвердит свои слова в суде, если до этого дойдет дело? Никто. Даже Марьин откажется. – О нет. Виталий не откажется, он всем сердцем ненавидит Щербинина. У нас многое есть – запись со словами Виталия и Антона. Мы сейчас и с другими соседями поговорим. А напоследок навестим почетное семейство. – Почему органы опеки так халатно относятся к кандидатам на усыновление? – Им пофигу, Чес. Если ты думаешь, что кому-то из них интересна судьба ребенка, то… Спешу тебя разочаровать. – Я позвоню Дане. Иначе не смогу дышать… Петр понимающе кивает и отходит в сторону. Вынимает из кармана пачку сигарет и закуривает. Похоже, его тоже эта ситуация выбила из колеи… Он для нее слишком правильный и честный. Впрочем, как и я. Не спорю, что совершал в жизни много дурных поступков, но чтобы так цинично пытаться улучшить свою жизнь – никогда! – Даночка, родная моя, – выдыхаю в динамик. Голос осип от стресса или простуды. Очевидно, ночевка в холодной гостинице не прошла для меня даром. – Чес, милый мой, хороший… Я так скучаю. Ты простудился? – Похоже на то. Данка, они ненормальные. Совершенно невменяемые люди. Мать продает самогон, отец лупит детей. – Господи, кошмар какой-то. Чеслав, будьте осторожны. У нас все хорошо, мы подготовили к ремонту комнаты и коридор. Дома сидим, пиццу вот заказали вместо обеда. – Данка, я так вас люблю. Тебя люблю, – выдыхаю, испытывая дикую потребность сказать ей эти слова. – Что? Чес, ты… Ты точно заболел, родной. – Даночка, прости, что по телефону. Я тут такое вижу… Собственная жизнь видится словно сквозь призму. Я тебя очень люблю… Ты нужна мне, родная. Обещаю, что сделаю все ради вас. Она плачет. Тихонько всхлипывает в динамик, а потом протягивает чуть слышно: – И я тебя люблю. Всегда любила, с первого дня. Приезжай, пожалуйста, быстрее. Никуда не ходи один. Я не верю этим Щербининым. Этот Семен на все что угодно способен. Он и по голове дать может исподтишка. – Мы пойдем к нему вместе, не волнуйся. Пусть только попробует навредить нам. Ладно, пойдем мы. Я услышал твой голос и… ожил. Сажусь за руль и на всю врубаю обогрев. Это все стресс… Видимо, я на физическом уровне не приемлю такое. Меня колбасит от возмущения и непонимания. – Все будет нормально, веришь? Я лично затаскаю этих Щербининых по судам, если потребуется. Кстати, у меня идея! Едем к ним, – решительно произносит Пётр. – Ты уверен? Может, сначала к их соседям? Или к этому следаку из Питера, как его… Кукушкину? – Дело Марьина можно вернуть на доследование. Срок давности еще не прошел. Если Кукушкин расскажет правду, мы можем добиться пересмотра дела и нового приговора. – Он никогда не признается. Петь, не строй иллюзий. Доказательств никаких. Ну, сказал нам что-то Антон или Виталик, так и что? Не станет он рисковать карьерой спустя десять лет. Пошлет нас подальше и все. – Не пошлет. Есть третья власть – пресса и телевидение. Мы бучу поднимем, они не отмоются. В «Пусть говорят» пойдем. Представь себе Виталия в студии. И директора детского дома вместе с руководством органов опеки пригласим на эфир. То-то их прокуратура проверками замучит. Короче, сворачивай вот сюда… А вон наш домик. Страшненький такой… Забор облезлый, как после бомбежки. Нехотя выхожу из машины. Буду молчать. Пусть Петр беседует, раз у него есть план. Толкаем незапертую калитку. Кажется, она вот-вот с петель слетит. Скрипит и заваливается на бок, когда открывается. – Здравствуйте, – произносит Петр, вытаскивая из внутреннего кармана пальто удостоверение адвоката. – Я адвокат Виталия Марьина. Что? Я уже понял, что врать мы горазды, но чтобы так? Прокашливаюсь и киваю, глядя на растрепанную женщину в телогрейке, встряхивающую белье. – И вам не хворать. Чего надо? Мужа дома нет, на заработки уехал. – Дело, скорее всего, вернут на доследование. – А смысл? Столько лет прошло? Что Виталька хочет? Чтобы следак перед ним извинился? Или нет… бабла срубить? – хрипло прокашлявшись, произносит она. – Давайте пройдем в дом. У меня есть несколько вопросов. – А если я не хочу вас пускать? – Следователь пришлет повестку. Нам стало известно, что вы подали заявление на удочерение. – А это тут при чем? Вы ничего не докажете. Семен проходил по тому делу свидетелем, он не судим. Нигде на учете не состоит, так что проваливайте подобру- поздорову! А не то собаку спущу! – Вы не поняли, – поднимает руки Петр. – Дело вернули на доследование. Я могу вам помочь. Только расскажите правду. – А что рассказывать? Не виноват Семен. И точка. – Виноват или нет будет решать суд. Все уже согласились дать показания – Виталий и Антон, а следователя Кукушкина скоро уволят из органов – он на взятке попался. Кстати, материал я вчера отправил ведущему популярного телеканала. Скоро вся страна о вас услышит. Не хотите со мной говорить – скоро в деревню пожалует съёмочная группа «Пусть говорят». И органы опеки пригласили на эфир. Россиянам будет интересно узнать, кому позволяют усыновлять детей? Татьяна меняется в лице… Хмурится, отчего ее лицо приобретает угрожающий вид… – Кукушкин… сука такая. Обещал же, что все будет шито крыто, – по-мужицки сплевывает она. – Как все могло просочиться? С чего вдруг дело вернули на доследование? – Потому что Марьин хочет получить заслуженную компенсацию. И право на реабилитацию. И вообще… Все вскрылось после вашего заявления на усыновление ребенка. Опека стала все проверять, запрашивать данные из баз и прочее… У вас, вероятно, нет детей? Может, ну его… усыновление это? Потянут клубок, а там такое… – Есть дети, двое. Думаете, еще не поздно отказаться? Мы с Семеном на лапу дали тетке из опеки. Как теперь вернуть деньги? Заходите в дом, что ли… Если вы адвокат, помогите нам. Ну, Петр… Ему в театральный надо было поступать. Облегченно вздыхаю и вхожу к ним в дом.