Глава 49

Дана. Из меня словно вытаскивают воображаемую спицу… Едва стою на ногах… Зажмуриваюсь от ужаса… Крики, шорохи, звон стекла… Полицейский наставляет оружие на Левицкого. Повторяет приказ, но тот выхватывает пистолет из заднего кармана брюк и хватает Любу… Прикрывается ей как живым щитом… – Я убью ее! Дайте мне уйти. Убью! Бросай оружие, сученыш! Застываю на месте и почти не дышу. Так страшно… Слышу, как в висках ревет пульс. Тихонько звучит звонок трамвая за окном, мягко падают с крыш подтаявшие кучи снега… Все замолкают. Полицейский опускает ствол, а Левицкий пятится к окну, держа перед собой Любу. Вот тебе и бриллиант… Она простой исполнитель, вот и все… Никто. Инструмент для достижения цели. Пушечное мясо, если хотите… – Я просто уйду и все. Никто не погибнет. Не делайте глупостей. Голос Владимира надламывается. Он до смерти напуган, хоть и не показывает этого… Храбрится, целясь в нас карманным пистолетом и неуклюже распахивая окно. Вытаскивает сетку и толкает в образовавшийся проем Любу… – Нет, Володя, нет! Я не хочу прыгать! Я не буду! – визжит она. – Третий этаж. Ты с ума сошел? Он что есть силы бьет ее по лицу. По бледной щеке Любы змеится кровь, слезы затапливают глаза… Не такого исхода она ожидала? – Нет, Володя… Я не хочу сломать шею. Нет. – Прыгай, дура! Или тебе помочь? Мы ничего не можем сделать… Стоим, как статуи, подняв руки и неотрывно наблюдая за преступниками. Левицкий грубо выталкивает Любу и прыгает сам. В тихие шорохи и звуки улицы врезается истошный крик Любы. За ним слышатся стоны и ругательства Левицкого. Неужели уйдут? И никто не остановит их? – Фамилия? – грозно спрашивает полицейский, переключив внимание на Игоря. – Самохин я. Опустите пистолет, товарищ лейтенант. Сдаюсь я. Петр резво подходит к мордовороту и защёлкивает на его запястьях наручники. – Петя… – шепчу я, протягивая к нему руки. – Петя… Господи… – Сейчас, милая… Даночка… Сейчас, родная. Следователь уводит Игоря. Странно, что парни не попытались пуститься вслед преступникам… Ведь можно было догнать… – Даночка… Все кончилось, родная, – шепчет он, крепко обнимая меня. Целует в висок, гладит по голове, не справляясь с чувствами. – Прости… Не могу ничего поделать с собой. Я разлюблю, но позже… Сейчас не могу. – Петенька, спасибо тебе. Я никогда так не боялась… Я… Где Чеслав? – Едут уже. И эти не сбегут. Там наряд внизу, спрятали с другой стороны дома. Наверняка твоего похитителя и его сообщницу уже приняли. Как ты себя чувствуешь? Может, вызвать скорую? – В больницу нужно… Но вы меня и сами можете отвезти, ведь так? Я… Мне было так страшно. Но я… Я делала вид, что все контролирую. Разговаривала с ней уверенно, грубо… Как вы догадались? Она ведь и сбила меня… Сама призналась. Слезы текут по лицу, но я смахиваю их и тараторю, тараторю… Неужели, все позади? – Я выяснил, что Яна Гоцман не сбивала тебя. Эксперт изучил ее автомобиль, на нем нет характерных для наезда повреждений. Так что версия Любы верна. Но… Если бы она сама не призналась, не знаю, смогли бы мы найти гонщика? Двери шумно распахиваются, являя взору побледневшего, растрепанного Чеслава. Его куртка пропитана кровью… В крови все – лицо, руки… – Господи… – шепчу, чувствуя, как сердце словно падает в пропасть. – Чес… Тебя ранили? Петр, вызывай скорую! – Даночка, я в порядке. Ты как? – он подходит ближе и напряжено всматривается в мое лицо. – Я настаиваю на больнице и… – Чес, что с тобой? – почти кричит Пётр. – Немедленно говори или… Замечаю неподвижную, осунувшуюся фигуру Андрея в прихожей. Наверное, это он ударил Чеса? Что он вообще здесь делает? – Чес, это он, да? Зачем ты его привел? Он же… – сиплю, захлебываясь словами от возмущения. – Погоди, Дана. Люба умерла. Когда мы подъехали, было уже поздно. Она упала на трехлитровую банку, накрывающую какой-то побег или куст. Осколки порвали крупные сосуды. Я пытался оказать первую помощь до приезда скорой, но… Это ее кровь. Я ничего не смог сделать… Она была еще жива. – Умерла… – оживляется Андрюша. – Поверить не могу. Любка умерла. Там вся клумба в крови. Новость придавливает как бетонная плита… Воспоминания о нас проносятся как стайка донных рыбок… Я держусь за них, пытаясь воссоздать ее образ в памяти, а потом… Отпускаю прошлое. Прощай, Люба. Пусть бог тебя судит, а я не стану… – Чес… Мне нужно в больницу. Ничего не болит, но я беспокоюсь за малыша. – Конечно, родная. Поедем… – Погоди, Чес. А показания? Левицкого допрашивают? – хмурится Петр. – Еще бы. Полицейский бобик уехал в отделение минут пять назад. В квартире, которую с любовью и заботой о будущем обставляла Люба, гуляют сквозняки… Шумно падает с подоконника цветок. Тоскливо скрипит дверь в кухню. Она ничего не оставила… Унесла свою ненависть с собой. Чес спешно умывается и, насколько это возможно, стирает кровь с куртки. Оставляем дверь открытой. На крыльце собирается толпа зевак. Возле клумбы темнеет черный, пластиковый мешок с ее телом. Снует неподалеку тот самый молодой полицейский… Кому-то звонит, ежится от усилившегося ветра. От волнения плохо соображаю… Устало сажусь на задний ряд сидений. Чес садится со мной. Обнимает и гладит по голове, целует в щеку и беспрестанно шепчет, как он волновался и искал меня… – Данка, прости ты меня, – пьяненько сипит Андрей. – Не думал я, что до такого пиздеца дойдет. Не ожидал от Любки такой подставы. Я тебя Левицкому не сдавал. Молчу, потому что не могу и слова выдавить… У меня не осталось сил. Все болит… Голова, сердце, душа… Мышцы ноют как после тренировки. – Я хочу покоя. Забыть обо всем этом ужасе и жить спокойно, – выдавливаю с усилием. – Все кончилось, Даночка. Никто больше тебе не навредит… Я так сильно тебя люблю. Так сильно люблю, – целует меня в лицо Чес. – Поедем в больницу. И вообще… Ты не хочешь в отпуск? С Ксюшей вместе? – Хочу, Чес. Очень…