Глава 10 · Экскурс в историю Китая

На то время, пока я залечивал раны, Лю взял на себя обязанности моего личного врача. При этом он не только лечил, но и развлекал меня историями из своей жизни. Помимо его основных талантов у него оказался дар рассказчика. Никогда раньше не слышал, что можно так увлекательно рассказывать о жизни обычных людей. Да что говорить обо мне, когда даже Джеффри, считавший китайцев людьми второго сорта, нередко присаживался в уголке и слушал, затаив дыхание. Лю играл голосом, перебирая интонации, меняя тон, а иногда включал мимику; всё это у него выходило настолько органично, что я поневоле ловил себя на том, что сопереживаю тому или иному герою повествования. Его рассказы, переплетаясь между собой, поведали мне не только об истории трёх братьев, но и осветили некоторые стороны жизни средневекового Китая.

Лю и его братья выросли в небольшом городке в провинции Шэньси, относящейся к наместничествам Северного Китая. Их городок процветал благодаря проходящему через него главному торговому пути их провинции. Эта была одна из тех дорог Поднебесной, которые вливались в Великий шёлковый путь, соединяющий Восток с Западом. Два, а то и три раза в месяц улочки городка заполняли десятки тяжелогружёных повозок. Нельзя было спокойно пройти и ста шагов, чтобы не наткнуться на скопление людей и лошадей. Купцы, приказчики и охранники, влившись на сутки в население городка, преображали его, делая атмосферу лёгкой, праздничной, наполненной безудержным весельем. К тому же к приходам караванов, везущих товары с запада, стекались торговцы и купцы из других городов провинции, чтобы закупить товар для своих лавок и магазинов. Азартные выкрики торгующихся купцов мешались с весёлым визгом женщин и хмельными криками, доносящимися из кабаков и борделей.

Их отец был не только хозяином постоялого двора, но и известным мастером ушу, представляя собой четвёртое поколение своих предков, всю жизнь изучавших и классифицирующих приёмы в поисках собственного стиля. В молодости, чтобы проверить свои силы, он много ездил по стране, встречаясь в поединках с другими мастерами. Чаще он выигрывал, а когда проигрывал, то оставался на несколько месяцев, а случалось и на год в учениках у мастера, сумевшего его победить. Со временем таких мастеров становилось всё меньше и меньше. Вскоре слава об их отце, как о непобедимом мастере, разнеслась не только по самой провинции, но и вышла за её пределы. Уже к нему стали приезжать другие мастера, чтобы продемонстрировать своё искусство. Площадку за домом, где отец тренировался и давал уроки, расширили и украсили фонариками и флажками. Теперь заезжие купцы, останавливающиеся у него, нередко могли наблюдать за рукопашными боями и поединками на палках и шестах. Благодаря своеобразным представлениям постоялый двор Сюй Синя становился всё более привлекательным для наиболее богатых купцов, выбиравших его гостиницу для ночлега. Их отец был не только сильным и мужественным человеком, но и имел гибкий ум. Ведя беседы со своими постояльцами-купцами, он сумел уговорить одного из них вложить деньги в совместное дело. Так у Сюй Синя появилась лавка, а через полтора года — вторая, но на самом деле это было третье торговое заведение, так как при самой гостинице с самого начала её основания существовала аптека. Ведь ушу — это не только крепость тела и радость победы, но и многочисленные травмы. Дела их отца шли хорошо, но он решил не останавливаться на достигнутом. Уже будучи в возрасте, он отправился в путешествие, во время которого посетил многих известных мастеров ушу, пригласив их на турнир. Большинство из них согласились из уважения к признанному мастеру, но были и такие, что дали согласие, только когда узнали о призах победителям. В начале осени состоялся турнир известных мастеров в их городе. Согласно издревле сложившейся традиции, в течение тридцати дней любой боец мог подняться на помост и вызвать на поединок претендента на звание сильнейшего. Если за этот срок никто не отваживался бросить ему вызов, то претендент объявлялся «непобедимым воином». Со временем турнир стал считаться одним из престижнейших, причём не только в провинции, но и за её пределами, а постоялый двор их отца стал своего рода школой — «двором боевых искусств», где проводились наработка, классификация и систематизация наборов приёмов и комплексов — таолу для выработки и формирования стиля. К этому времени у Сюй Синя, помимо сыновей и двух десятков учеников, тренировалось от двух до пяти приезжих мастеров, решивших перенять и освоить новые приёмы и технику. После выхода указа императора, сына Неба, «О народном ополчении» в городке был сформирован отряд уездных войск «сяньбин». Теперь тренировки с настоящим оружием, до этого тщательно скрываемые от властей, стали всеобщим достоянием. Правда, занятия велись не самостоятельно, а под руководством армейского специалиста и находились под контролем военного чиновника, прикреплённого к отряду.

— Все мы, трое братьев, начинали свой жизненный путь одинаково. Помимо ежедневных многочасовых тренировок, мы с самого раннего детства занимались хозяйством: убирали комнаты для гостей, приносили покупки, заготавливали хворост и помогали в работе матери. Она собирала лечебные травы, а затем торговала сборами трав и приготовленных мазей в нашей аптеке. Чаще всего наша помощь заключалась в сборе трав, необходимых для изготовления лекарств, но нередко приходилось сидеть в аптеке или разносить клиентам готовые лекарства. Позже, когда стали входить в силу, пришло время выступать на соревнованиях. Это не только привлекало гостей и мастеров, желающих помериться силой, но и способствовало известности нашего семейного дела. Работа в лавках и с товаром была следующим этапом нашего трудового воспитания. Нам приходилось быть продавцами, грузчиками, сторожами. После достижения пятнадцати лет каждый из нас отправлялся с караванами, в качестве охранника. Мужество и мастерство нужно оттачивать как клинок воина, так считал отец, а где ещё, как не на караванных тропах и торговых путях, преодолевая трудности и непогоду, сражаясь с разбойниками, можно испытать себя, свою силу, а главное, понять, чего ты стоишь, как мужчина.

Мой старший брат Чжан, который должен был унаследовать постоялый двор отца, ещё с детских лет поражал окружающих своими выдающимися бойцовскими качествами. В четырнадцать лет он победил на турнире двух известных мастеров подряд. В шестнадцать — убил человека ударом кулака на одном из турниров. Прямой, честный и справедливый. И в то же время ограниченный. Он делит мир на честных и нечестных людей. Только чёрное и белое — и больше никаких оттенков. В этом он очень похож на нашего отца, а тот был тяжёлый в общении человек, всю жизнь придерживался строгих и незыблемых правил, которые сам же и установил. Старший брат не только вёл дела и сопровождал караваны, он также нередко участвовал в турнирах, где приобрёл имя Алмазный Чжан, за твёрдость духа и тела. Как и отец, он отдавал предпочтение шесту и гибкому оружию, хотя при этом может неплохо сражаться на мечах.

— Гибкое оружие? А-а… это его цепь ты имеешь в виду. Это как у ниндзя? — Увидев удивление на лице китайца, я словно очнулся. — Есть такие бойцы в Японии. Я читал…

Теперь вытянулась физиономия у Джеффри. Вот что значит расслабиться и потерять связь с действительностью! Сразу начинаешь нести…

— В общем, на прямую ручку насажен серп… О! Вспомнил! Здесь его называют «вороний клюв»! На другом конце такого серпа прикреплена цепь с шаром на конце. Вот такое оружие. Подходит оно под определение «гибкое»?

— С вашего разрешения, высокочтимый господин, я поговорю со старшим братом.

— Хорошо, поговори. А сейчас мне хочется дослушать твой рассказ.

— Мой брат, как вы уже знаете, в совершенстве владеет оружием под названием «молот-метеор», но всё же его любимое оружие хлыст, или «бянь» по-китайски.

— Да уж! Видел я его упражнения с этим оружием! Впечатляет!

— Он выбрал гибкое оружие для своего совершенствования, потому что это очень трудное оружие для обучения. В Поднебесной по этому поводу говорят так: чтобы научиться владеть им, надо тренироваться столько лет, сколько в хлысте сочленённых элементов. Если взять хлыст Чжана, то в нём тринадцать элементов. — Лю горделиво посмотрел на меня, словно командир, демонстрирующий выучку своих лучших солдат.

— Мастер, одним словом. Рассказывай дальше.

— Ещё мой брат хорошо дерётся на копьях и алебардах. Последние пять лет он делил свою жизнь на две части. Занятия ушу и управление постоялым двором и лавками. Отец выбрал его своим наследником, после того как определил для себя судьбу Ляо и мою. Должен сказать вам, мой господин, что в нашей великой стране одним из краеугольных камней жизни является уважение к старшим. Власть родителя безгранична, и неважно, император это или дровосек, он вызывает чувство благоговейного страха и безропотного подчинения в своей семье. Так вот, у Ляо, нашего среднего брата, характер был настолько своевольным, насколько это возможно в семье китайца. Его буйный нрав проявлялся время от времени, но это удавалось скрывать до того самого дня, пока ему не стукнуло двадцать лет и он не прошёл обряд получения мужской шляпы. После этого он почему-то стал думать, что может делать всё, что хочет. О нём до нас и раньше доходили разные слухи. Если Чжан хладнокровен в бою, то Ляо бесстрашен до безумия. В схватках с разбойниками он показал себя таким сильным бойцом, что у купцов до драки иной раз доходило, лишь бы заполучить его в охрану своего каравана. А всё получилось так. Как-то на один из караванов, где он был охранником, напали разбойники. После жёсткого отпора они пустились в бегство, а Ляо, полный безумной ярости, вместо того чтобы остаться на месте, кинулся с окровавленным мечом за ними. Его не было долго. Люди подумали, что он погиб, и караван уже собрался трогаться, когда из леса появился мой брат. У него на поясе, подвешенные за волосы, висели две отрубленных головы разбойников. За подобные выходки он получил кличку Безумный Ляо. Если налётчики узнавали о том, что в охране каравана едет Безумный Ляо, они даже не помышляли о том, чтобы напасть на него. В овладении ушу он старался ни в чём не отставать от старшего брата, но вот в оружии их предпочтения разделились. Алебарда, меч и лук стали его оружием. Ляо жесток, решителен, смел до безумия, и, в отличие от Чжана, для которого работа охранника это лишь способ заработать деньги и возможность изучить приёмы мастеров в других краях, его привлекали жёсткие и кровавые схватки. К тому же ему нравилось сидеть в компании пьяных задир и распутных женщин. Недаром у нас говорят: «Неумеренность духа вызывает несчастья — судьба не прощает, когда у неё не просят, а требуют». Он своим образом жизни часто бросал ей вызов, и, в конце концов, судьба не обошла его своим вниманием.

До отца, наконец, донеслись слухи о беспутных выходках его сына. Дважды отец разговаривал с ним, после чего Ляо на время утихал, но однажды случилось то, что должно было случиться. Мой брат поднял голос на отца, и тот, не сказав ему больше ни слова, молча указал на дверь. Несколько лет мы о Ляо ничего не слышали, пока однажды он не вернулся в форме офицера. Уйдя из дому, он завербовался в армию и благодаря отличной физической подготовке и своим личным качествам сумел стать офицером. Я хорошо помню его приезд. Нарядный, в сопровождении двух солдат, на великолепном коне, в красных высоких сапогах. Особенно красив был его мундир с вышитыми тигрятами.

— С вышитыми тигрятами?

— В Поднебесной различным чинам указом сына Неба присваиваются особые золотые вышивки на груди и на спине. На одеждах гражданских чиновников вышиты летящие птицы, являющие собой грацию, обходительность и такт, а на мундирах военных — звери, символизирующие бесстрашие и героизм. Тигрята на его мундире говорили о том, что он имел седьмой ранг. Самый низший ранг у военных девятый — морские коньки.

Своим приездом он хотел показать отцу, что тот был не прав по отношению к нему, что он без всякой поддержки, несмотря ни на что, сумел стать человеком, но отец не стал даже разговаривать с ним. Только передал через меня брату нашу старинную поговорку: «Из хорошего железа гвозди не делают, а дельный человек не пойдёт в солдаты». Не ожидая такого холодного приёма, Ляо обиделся и сказал, что больше ноги его не будет в родном доме. Он уехал, и мы опять о нём не слышали несколько лет. Потом до нас дошла история о том, как его оскорбил сын высокопоставленного чиновника, являвшийся «мастером клинка». Ляо вызвал его на поединок и убил своего обидчика. Так как всё произошло при свидетелях и все правила были соблюдены, он отделался разжалованием и ссылкой на дальнюю границу. Затем, это я уже знаю из его рассказов, он стал шпионом жизни.

— Кем он стал?

— «Шпион жизни» в нашей стране это тот, кто проникает на территорию противника, собирает необходимые сведения и возвращается. А «шпионами смерти» у нас называют послов, основная задача которых передать противнику ложные сведения. Выполнив свою миссию, они остаются заложниками, и когда обман обнаруживается, их убивают. Ещё наш военный писатель Ду Му, живший триста лет тому назад, писал: «В качестве шпионов жизни надлежит подбирать людей с ясным духом и умом, умеющих при этом казаться глупцами; их роль кажется второстепенной, но она требует отваги и благородства духа». Мой брат, взяв на себя эту трудную миссию, думал, таким образом, вновь заслужить себе прежнее положение в обществе и вернуть офицерское звание. Но прошёл год, другой, он постоянно рисковал головой, выполняя сложнейшие задания, а его словно не замечали. Правда, на третий год его отметили и дали звание офицера. Девятый ранг. Другие, не совершив и трети того, что сделал он, к этому времени стали важными людьми. Тогда он дезертировал из армии. Стал бродягой, а затем разбойником…

— Разбойником?! Как мило!

— Господин, вы, наверно, смеётесь надо мной! Ведь, несмотря на то, что это мой брат, в то же время он позор нашей семьи! Впрочем, я не судья брату своему. Лучше снова приведу слова своего отца: «В руках хорошего человека даже плохое дело становится хорошим, а в руках плохого человека хорошее дело становится плохим». Так, наверно, случилось и с Ляо.

— Не переживай, Лю, это жизнь. Вот взять, к примеру, меня. Впрочем… Как-нибудь потом. Рассказывай дальше.

— Теперь я расскажу о себе. Я шёл по стопам братьев, но когда мне стукнуло десять лет, судьба решила, что мне предстоит иная дорога. В наш городок приехала комиссия из налогового ведомства с проверкой. Такое обычно бывало раз в три года. Отец, считавшийся не только прославленным мастером ушу, но и богатым человеком, был удостоен разговора с главой комиссии. Я прислуживал им, поднося еду. Когда разговор перешёл на налоги, чиновник, чтобы подкрепить свои слова, достал из широкого рукава скрученный лист бумаги. Развернув его, он нараспев стал читать выдержки из указа. Чуть позже, когда они пили чай, отец решил развлечь важного гостя, предложив мне пересказать то, что тот зачитал. Отец уже знал о моей уникальной памяти с того дня, когда в шесть лет я одним махом выдал длинный монолог героя из спектакля бродячего театра. Чиновник удивился моей необыкновенной способности и спросил, умею ли я ещё что-нибудь. Я сказал, что могу, взглянув на бумагу, потом в точности воспроизвести то, что там написано. На следующее утро за мной прислали посыльного. Я предстал перед членами комиссии и продемонстрировал свои способности. Только потом я понял, что это было не столько представлением для чиновников, сколько своеобразным экзаменом. Так мои способности и деньги отца открыли передо мной двери уездного училища. Закончив его, сдал экзамены и стал чиновником. Моя работоспособность, необыкновенная память и жажда знаний поражали даже самых строгих и педантичных чиновников. Прошло два года моей работы в должности делопроизводителя, когда пришло время экзамена на повышение, проводимого раз в три года. Сдав его, я получил степень цзюйжэнь, или «выдвинутый». Вместе со степенью мне присвоили девятый ранг. На второй год после провинциального экзамена «выдвинутые» со всей империи съезжались в столицу на экзамены, которые назывались «столичными экзаменами». Выдержавшие их получали степень «цзиньши» и сдавали в императорском дворце повторные экзамены, которые назывались «дворцовыми экзаменами». Мои успехи не остались незамеченными, и по их окончании я получил сразу седьмой ранг. Теперь на моём халате золотом горела вышивка-картинка, изображавшая утку-мандаринку. Вслед за повышением меня перевели из налогового управления в торговый департамент. Именно там раскрылись мои способности в овладении другими языками. Ещё через два года рисунок утки сменила белая цапля, а вместе с новым рангом я получил должность в управлении торговли в городе Пинлян. Я стал весьма уважаемым человеком. Теперь у меня в подчинении было двадцать чиновников, которые ловили каждое моё слово и подобострастно заглядывали в глаза в ожидании поощрения. Мои способности высоко ценили, и был недалёк тот день, когда я мог бы сам возглавить департамент, пусть даже уездного города, но тут случилось то, что нельзя ни предусмотреть, ни угадать.

В нашей стране в те годы царили всевластие и произвол тайной полиции, поощрение доносительства, казни по первому доносу, без надлежащего расследования и суда, усиление цензуры. Был даже издан специальный указ, особо поощрявший слежку и доносительство. И люди доносили, но не потому, что были столь низки душой, а в большей степени из-за того, что наказание за недоносительство было такое же, как и за само преступление. Тайная полиция императора, или, как её называли, «стражи в парчовых халатах», представляла собой организацию хладнокровных и безжалостных убийц. Когда они появлялись, с ними приходила смерть. Никто из жителей Поднебесной, какой бы он властью ни обладал, не чувствовал себя спокойным и защищённым. Тысячи людей были подвержены пыткам и убиты из-за ложных доносов. А тут ещё пошла волна преследования писателей. Указом сына Неба было запрещено употреблять в именах и письменной речи целый ряд иероглифов. Виновных кастрировали или просто рубили пальцы на руках, чтобы не могли держать кисточки для письма, а авторов неугодных книг, пьес или стихов сжигали, обмотав свитками их произведений. В это самое время я решил попробовать себя в литературе. Написал небольшую пьесу и около трёх десятков стихотворений. Только для себя. Но однажды, будучи приглашённым на банкет по случаю нового назначения моего коллеги, выпил лишнего и случайно сболтнул о своём пристрастии, а через день в мой дом ворвались люди из тайной полиции. Произведя обыск, они нашли свитки с моими рукописями. Две недели просидел я в тюрьме, трясясь в ожидании приговора. Потом меня вызвали к следователю, и тот показал мне новый донос, в котором меня уже обвиняли во взимании взяток с купцов. Если раньше я ещё мог надеяться, что благодаря моим талантам и успехам на работе отделаюсь штрафом или, в крайнем случае, выгонят со службы, то теперь меня ожидала казнь. К взяточникам у закона в нашей стране нет милосердия. Когда следователь сказал, что меня, возможно, ждёт «линчи», я упал в обморок. Может, он хотел меня попугать…

— А «линчи» это как? — Джеффри, как сын своего века, тоже проявил себя, заёрзал в своём углу в нетерпеливом ожидании рассказа о пытке.

— Это когда преступника привязывают к деревянному кресту и начинают резать на части. В зависимости от вины и приговора суда. Могут разрезать на сто двадцать частей, а могут — на двадцать четыре части. Если судья посчитает, что есть смягчающие вину обстоятельства, преступника могут разрезать только на восемь кусков.

— А на пятьсот кусков у вас тоже режут?

— Самая длинная пытка, мой господин, предполагает разрезание тела преступника на три тысячи кусков.

— Е-моё! Ну и живодёры у вас там, в Поднебесной. Продолжай.

— Ещё через неделю в нашу камеру пришёл надзиратель и сказал, что меня и ещё несколько преступников перевозят в другой город. Мне уже было всё равно. За эти несколько недель я умирал десятки раз и впал в состояние странного полусна. Ел и пил, не замечая, ни что ем, ни что пью. Спать по-настоящему не мог. Только засну, как тут же просыпаюсь с криком. Снилось одно и то же: палач с клещами, готовящийся рвать меня на куски. Этот месяц можно просто вычеркнуть из моей жизни. Зато хорошо помню день, когда нас вывели из вонючей и душной камеры, и я впервые за столько времени вдохнул свежего воздуха. Мне до боли захотелось жить. Так сильно, что я даже не могу передать своё чувство словами. Затем нас посадили в бамбуковые клетки, стоящие на возах. А через два дня после отъезда на наш караван был совершён налёт. Главарём банды, совершившей нападение, по воле судьбы, оказался мой брат Ляо. Его люди были не просто бандой отверженных, они практически представляли собой военный отряд. Ляо, сам по себе бесстрашный воин и бывший офицер, сумел поддерживать дисциплину почти на армейском уровне, к тому же большинство его людей были бывшими солдатами и мастерами ушу. Да и налёт был не просто грабежом на большой дороге, а заранее организованным нападением. Дело в том, что среди перевозимых заключённых было двое разбойников из банды Ляо, которых он поклялся освободить. Ища среди заключённых своих людей, он нашёл меня. Так мы встретились. Брат уговаривал меня остаться с ним, но как только я почувствовал себя свободным, сразу решил — уеду из Поднебесной, так как больше уже не мог бояться. Может, всё дело в том, что я привык к тонкому созерцанию жизни. Меня больше привлекала литература, поэзия, игра на музыкальных инструментах. Я научился красиво выражать свои мысли, искусно льстить, а также дарить нужным людям ценные для них подарки. Мне нравилось учиться и учить. Нравилось сидеть в тихом тенистом садике, среди красивых цветов, и слушать, как поют птицы. Я не хотел быть другим. Не хотел всю жизнь днём скрывать своё лицо, а ночью просыпаться в холодном поту. Это не моё. Я не Ляо и не Чжан. У одного прямая и простая душа, у другого — грубая и жёсткая натура. Они могут терпеть невзгоды и лишения, а я — человек душевно ранимый. Мне требуется почёт, уважение и внимание. В этом моя жизнь! В этом я сам!

Он замолчал. Каким-то шестым чувством я понимал: то, что он сейчас сказал, шло не из головы, а из сердца. Это был крик истерзанной души.

Некоторое время он смотрел на какую-то точку в пространстве, видимую только ему одному, потом тяжело вздохнул и словно очнулся и испуганно посмотрел на меня:

— Мой высокочтимый господин, простите своего слугу. Мой язык говорил, не ведая что. Я настолько ушёл в себя, что забылся, в чьём обществе нахожусь, господин. Со мной это бывает. Я — тут, а мой разум где-то далеко-далеко… Извините, господин. Это всё от тоски по той жизни, по родине: но я не слюнтяй и не размазня, как вы могли подумать. Об этом вы узнаете из моего дальнейшего рассказа, если разрешите мне продолжить.

Я молча кивнул.

— Итак, я решил уехать из Поднебесной. С деньгами мне обещал помочь Ляо. Единственное, что беспокоило нас: что будет с нашим отцом и старшим братом? Не падёт ли тень моего преступления на их головы? Но прошло трое суток, и на лагерь разбойников напали солдаты. После короткого и кровопролитного боя банда, не выдержав натиска, рассеялась по лесу. Я бежал сразу после нападения. Страх придавал моим ногам скорость и неутомимость. Остановился только тогда, когда начало светать. Вскоре ко мне присоединился Ляо с тремя своими людьми, шедший по моим следам. Это было всё, что осталось от пятидесяти разбойников. Я решил, что сама судьба подталкивает нас обоих к далёкому путешествию, и предложил брату уехать со мной. Он согласился. Окольными путями мы добрались до родного дома, но, как оказалось, тайная полиция императора успела побывать там раньше нас. Отца, объявив преступником, посадили в тюрьму. Брат, на своё счастье, в это время был в отъезде, выступал на одном из турниров. Ляо ночью пробрался к дому нашего дальнего родственника и узнал, куда тот поехал. После этого мы тронулись в путь и сумели добраться до него раньше «парчовых халатов». Его долго пришлось уговаривать, но он всё же уехал с нами.

— А что с отцом и с матерью?

— Наша мать умерла уже давно, когда мне было десять лет. Второй раз отец так и не женился. А вот отец… Жив ли он сейчас или умер в тюрьме, мы не знаем. И это гнетёт наши души, даже тогда, когда мы наслаждаемся жизнью.

Всё время, пока передвигались по землям Поднебесной, мы боялись всего. Шли не дорогами, а тропами, далеко обходя города и изредка заходя в маленькие деревни, чтобы купить еду. Выбрались за границы Поднебесной и, выйдя на главную торговую дорогу, известную на Западе как Шёлковый путь, достигли Индии. Весь этот путь мы проделали, переходя на службу от одного купца к другому. Братья нанимались охранниками, а я слугой и переводчиком. Из Индии, вместе с купцами, везущими специи, чай и шёлк, добрались до Константинополя, где прожили больше года. Мои знания языков и учтивость дали мне хорошую должность в фактории, основанной итальянскими купцами. Чжан стал работать ночным охранником. А вот Ляо… снова подвёл нас, хотя обещал нам изменить свою жизнь. Связавшись с плохой компанией, он стал заниматься грабежом и разбоем. Банду разгромили, он едва сумел сбежать. Долго скрывался, потом переслал нам весточку, что ему нужны деньги для отъезда. Он не просил поехать с ним. Мы сами так решили. Ведь мы же братья. Так мы оказались в республике Генуя. К этому времени я уже неплохо мог писать и говорить по-итальянски. Одно время работал у купца переводчиком и писарем, а братья тем временем освоили профессию бродячих артистов.

— Зачем было нужно тащиться в такую даль? Вернулись и устроились бы где-нибудь поближе. Например, в той же Индии.

— Там не лучше, чем у нас, господин. Общество, разделённое на касты. Вообще, мы думали об этом, но мне хотелось посмотреть, как живут европейские народы, а моим братьям было всё равно куда ехать. Так что сюда нас привело моё любопытство. Мои братья по своей натуре бродяги. Старший треть жизни провёл в дороге, объездил половину Северного Китая. Нередко предпринимал путешествия в самые глухие уголки нашей страны, как только до него доходили слухи о новой школе ушу. О Ляо и говорить нечего — бродяжничество у него в крови. Моё знание языков и вежливое обхождение разрешали проблемы со стражниками и местными властями. Потратив немного денег, мы приобрели музыкальные инструменты и сшили яркие костюмы, в которых стали выступать перед публикой.

— Ничего не понимаю. Почему ты снова не стал работать переводчиком, а твои братья охранниками? Что вам помешало?

— Мой господин, я даже не знаю, как вам сказать. Этот вопрос такой тонкий…

— Слушай, не темни. Говори просто. Всё пойму и осуждать не буду.

— Тут разговор идёт о вере, мой господин. Если на Востоке более спокойно относятся к другим вероисповеданиям, то здесь, на Западе, если можно так выразиться, церковь закостенела в своих догмах. Местные священники, все как один, тут же начинали креститься при виде нас. Дважды пришлось сидеть в тюрьме только из-за нашей жёлтой кожи и узкого разреза глаз, а однажды лишь слепая удача помогла нам избежать толпы фанатиков, жаждущих с нами расправиться. Именно поэтому мы присоединились к группе Питера Силача.

— Всё ясно. Рассказывай дальше.

— Я работал зазывалой, объявлял номера, рассказывал о них, аккомпанировал своим братьям на музыкальных инструментах, а после представления собирал деньги. Номера, выполняемые моими братьями, никогда не видели в здешних землях, поэтому мы легко находили публику, а значит, у нас не переводились деньги. Мы выступали на городских площадях и в замках богатых господ. За полтора года мы объехали многие места Италии, Испании, Франции и оказались в Англии. Здесь мы примкнули к группе Питера Силача. С ней же решили добраться до побережья и пересечь пролив.

— А потом куда? В Германию? Или на Русь?

— Мы не думали, господин.

— А зачем нанялись ко мне? По-моему, вам и в циркачах неплохо жилось, если не считать придирок священников.

— Извините меня великодушно, мой господин. Это с высоты вашего положения вы можете не замечать трудностей жизни бродячего актёра. Мы же, живущие в грязи, являемся людьми-блохами, которых без жалости давят все, кому не лень. Нас унижают, нами помыкают. К тому же, как я уже говорил, мы другие, у нас жёлтая кожа и узкие глаза, что ставило нас на положение уродливых людей, вроде бородатой женщины. Несколько раз на нас нападали наши собратья по ремеслу — бродячие актёры, считая, что мы отбиваем у них хлеб. А воры и бродяги в городах и разбойники на дорогах! Те тоже не гнушались отобрать последнее у таких, как мы. Непролазные дороги осенью и холодные ночи зимой посреди поля. Не поймите меня неправильно, господин, я не жалуюсь, а только отвечаю на ваш вопрос. Под вашим покровительством нам намного лучше и проще жить. Да и вам, господин, в вашем пути пригодятся наши знания и умения, так как в отличие от других вы представляете, на что мы способны.

«Он прав, — подумал я. — Они как тайное оружие в рукаве. С виду — слуги, а на самом деле первоклассные бойцы. По крайней мере, Чжан и Ляо. Да и Лю ещё та штучка. Управляет своими братьями как хочет. И у меня с ними есть кое-что общее. Я выброшен из своего времени и из привычной жизни. Они беженцы, изгои здесь, лишённые своей привычной жизни. У них и у меня есть скрытые возможности и таланты…»

— Но в слугах вы не собираетесь долго задерживаться?

— Трудно сказать об этом отчётливо и ясно, господин, потому что не знаю, какой путь укажет нам судьба. Теперь я знаю обычаи и нравы европейцев и три европейских языка: английский, французский и итальянский. В Константинополе, в любой торговой миссии меня охотно возьмут на работу. Я снова смогу стать уважаемым человеком, но вряд ли буду там счастлив, зная, что мои братья не живут жизнью, полной радости. Один — воин, который не может без воинской славы и битв, другой — мастер ушу, стремящийся совершенствовать своё мастерство. И тот и другой могут обрести счастье только на родине.

— А почему именно Константинополь? Попробую угадать! Вы сможете вернуться домой, когда на трон сядет другой сын Неба. А слухи о смерти императора быстрее всего дойдут через купцов и никак не минуют Константинополя. Тогда вы руки в ноги — и обратно на родину! Я прав?

— Ваша проницательность, наш великий покровитель, не имеет границ!

— Никогда не льсти мне, Лю, я этого не люблю.

— Вы необычный человек, господин. Много знаете, умеете мыслить и делать правильные выводы. Это не лесть, господин, уж поверьте мне. Я много разных людей повидал за годы странствий. Надеюсь, не оскорблю вас, если повторю: вы необычный человек. Словно не из этой жизни…

Каждый день китайцы тренировались. Минимум три — максимум пять часов в день. Чжан, взяв на себя роль тренера, гонял их в полную силу, не давая поблажек. Хуже всего приходилось Лю, но и он молча и терпеливо сносил, как и положено китайцу, все трудности своего ученичества. На тренировках их отношения строились по принципу «мастер — ученик», хотя в жизни было всё наоборот, старший брат оказывался в подчинении у Лю. Смотреть на их тренировки временами было сплошным удовольствием. Каскад упражнений и стоек то плавно переливался, то взрывался молниеносными ударами рук и ног. Прыжки и перекаты, и снова удары. Всё это дышало мощью, и в то же время было настолько артистично, что временами даже дух захватывало. Как-то я поинтересовался у Чжана, что у них за стиль, и получил через Лю странный ответ:

— В основе нашей техники лежит принцип, приемлемый для любого поединка: следуй за позициями противника, заимствуй силу противника.

После отработки базовых комплексов — таолу — шла имитация боёв с голыми руками, потом переходили к спаррингу, затем каждый начинал заниматься отдельно с выбранным им типом оружия.

Пару раз я беседовал с Чжаном и Ляо через их брата, чтобы составить своё собственное мнение о них, а не только со слов их младшего брата. Не то чтобы я был хорошим психологом, но люди в Средние века были более открыты и не имели комплексов, как в двадцать первом веке, если не считать фанатичной веры в Бога и суеверий, где они перещеголяли моих современников на двести процентов. Насколько я мог понять, старший и средний братья делали ставку на физическую силу и больше доверяли своим инстинктам, чем разуму.

Ляо. Солдат и разбойник. Азарт, упоение битвой, вино и шлюхи были его жизнью, и другой он не желал. Это было китайское подобие моего телохранителя. Ему привычней орать похабную песню в дымном кабаке, в компании с разбойниками и ворами, чем сидеть в парчовом халате за чашечкой чая и спорить о стихах какого-нибудь модного поэта. В то же время он был умным и волевым человеком, так как, насколько я успел понять из рассказов Лю, офицерские чины в императорской армии давали не за папины заслуги или за выслугу лет, а за конкретные таланты и способности человека. Да и его деятельность в качестве разведчика на чужой территории в течение двух лет внушала уважение. Цель его жизни, ничем не отличавшаяся от мыслей Джеффри и Хью, заключалась в достойной смерти на поле брани. На данный момент он был готов сражаться за господина и умереть за него. То есть — за меня. Если раньше я считал фразу «умереть за господина» вымыслом авторов исторических романов, то теперь уже так не думал. В эти времена выражение «сражаться до смерти за своего господина» было в устах воинов не пустой бравадой.

Когда я спросил у Ляо, сколько тот убил в своей жизни людей, он несколько мгновений думал, а потом сказал:

— Очень много!

Их старший брат, Чжан, являл собой образ киногероя. Его торс, казалось, был свит из толстых канатов, скрытых под кожей. Ушу было для него не столько работой, сколько самой жизнью. Судя по его словам, роль купца, в отличие от отца, его так сильно тяготила, что именно это обстоятельство повлияло на решение отправиться с братьями в дальнее странствие. Он был немногословен, прям и очень скромен в быту. Похоже, кроме ушу, Чжана в жизни мало что интересовало. Его слова, переведённые мне Лю, только подтвердили мой вывод:

— Чтобы быть хозяином собственной судьбы, надо воспринимать жизнь, как бой, а насколько тот будет успешным, зависит от степени подготовки.

Я невольно сравнил его с теми тренерами, у которых мне довелось тренироваться. Теперь в моём представлении Чжан являл собой тигра-самца, матёрого хищника, с его клыками и когтями, а те были чуть подросшими тигрятами, способными только царапаться. Его ежедневные тренировки напоминали работу ремесленника, который трудится для того, чтобы жить. Взять резчика по дереву: чем тот становится искусней, тем дороже стоит его работа. Так и у бойца: чем искусней он в своём ремесле, тем легче защитить свою жизнь и отнять чужую. Это было его ремесло. Он не занимался медитацией, не совершенствовал свой дух в свете последних философских концепций, вместо этого каждую свободную минуту тренировал своё тело, чтобы потом использовать навыки для получения победы. Любой ценой. Его удары были предельно жестоки и наносились в наиболее уязвимые места. Недаром в кругу китайских мастеров ушу родилась поговорка: «Нести зло — для злых, а добро — для хороших людей».

Лю, младший брат и бывший чиновник, был полон амбиций. Они были глубоко скрыты, но я угадывал их в тонких намёках, упрятанных в высокопарности речей. Он не являлся трусом в полном понимании этого слова, был готов ответить ударом на удар, но если представлялась такая возможность, предпочитал нанести своему противнику удар в спину. Сначала меня раздражали его длинные окольные речи, но затем из его объяснений я понял, что прямо в Поднебесной никто не говорит, а длинные расплывчатые речи с витиеватыми оборотами должны подчеркнуть тонкость ума и образованность человека. Лю очень не хватало его прежнего положения, того почёта и уважения, которые ему оказывали, когда он занимал солидную должность. Он был «карьеристом» в чистом виде, готовым лезть наверх по трупам своих соперников. Да и к доносам относился положительно, считая их радикальным средством в борьбе с расхитителями и взяточниками. После его очередных откровений я с невольной брезгливостью подумал:

«Живя в стране с такими законами, поневоле станешь уродом с атрофированной совестью и нравственностью шлюхи».

Но даже при всех его недостатках это был умный, образованный, нестандартно думающий и глубоко чувствующий человек. Как все эти достоинства и недостатки могли сочетаться в одном человеке, я так и не мог понять.

У Джеффри отношение к китайцам было простое, он управлял ими, как слугами, стоявшими ниже его по положению. К тому же они были китайцами, а значит, уже тем самым не являлись ровней чистокровному англичанину. Правда, со временем, оценив боевые качества братьев, он изменил к ним отношение. Это не было высказано словами, но исчезло явное презрение и откровенные насмешки. Хью же смотрел на жизнь глазами Джеффри, как своего непосредственного командира. Когда отношение того к китайцам изменилось, арбалетчик, найдя в Ляо родственную душу, стал вместе с ним совершать набеги на кабаки и бордели.