Глава 6 · Аббатство

— Ричард, всё хотел тебя спросить…

— Говори, Конрад.

— Меня, так же как и любого другого человека, мучают сомнения.

— Сомнения подтачивают веру, и может случиться так, что ты останешься безоружным перед лицом врага. Говори.

— Я хотел бы знать, почему нам нельзя просто нести свет Божий людям, как делают другие ордена?

— Помнишь историю катаров, или хороших людей, как они себя называли?

— Да. Тогда мы, то есть, я хотел сказать, орден тамплиеров, поддержали их начинания. Правда, тайно.

— Где они теперь, эти катары? И чем закончил сам орден тамплиеров, который дал жизнь нашему обществу? Всех их облыжно обвинили в ереси, предали пыткам, а затем отправили на костёр! И лишь то, что в своё время нашлось среди них несколько десятков трезвомыслящих людей, которые смогли правильно оценить происходящее и объединиться, дало не только жизнь новому обществу, но и возможность продолжать борьбу. Они уже тогда поняли, что Добро может укорениться на земле, только пройдя через очищение Злом. В этом горниле закалится, очистится и воссияет во славу Божью наша вера! Но бороться со Злом открытой рукой невозможно, Добро должно быть в латной перчатке! Мы не имеем права повторять ошибки прошлого, именно поэтому на жестокость отвечаем жестокостью, коварством — на коварство, ударом — на удар. Нести на конце копья свет Божий! Именно поэтому так звучит наш девиз!

— Я знаю всё это, аббат. Но ты не разрешил всех моих сомнений, поэтому задам тебе ещё вопрос: почему мы проиграли войну за Гроб Господень? Ведь мы воевали за истинную веру, несли свет животворящего креста людям! Почему Бог не поддержал нас в нашем начинании?

— Да потому, что это только мы несли веру — тамплиеры, госпитальеры, воины и священники! А где в это время были все остальные? Где были все эти короли с их армиями, их вассалы, знать, аббатства, купцы и ростовщики? Почему они жирели дома за нашими спинами, вместо того чтобы стоять с нами на поле битвы плечом к плечу?! Все они, имеющие как власть, так и богатства, почему они не помогли нам?! Воинами, оружием, деньгами! Это они оказались неугодными Богу, а не наша вера! — аббат замолчал, подбирая слова, которые достигли бы как ума, так и сердца Конрада. — Я думаю, что именно тогда у основателей нашего общества стали появляться мысли об ордене, который объединит все страны под единой властью. И ты, и я, мы все, делаем одно большое дело, пытаемся объединить под нашими знамёнами рыцарей всей Европы и превратить их в несокрушимую силу, которая сметёт с лица земли всех неверных и превратит наш мир в Царство Божье!

— А если Бог не примет наших жертв и усилий? Если окажется, что мы неверно понимали цель или шли не той дорогой?

— Тогда скажи мне, Конрад: наша мать-церковь сейчас идёт нужной дорогой? Как тебе нравятся её методы искоренения ереси?

— Не нравятся. Именно потому, что наши действия схожи, у меня возникают сомнения в них. Ведь шпионы, пытки и костры, используемые для вылавливания и уничтожения еретиков, мало чем отличаются от наших средств достижения цели.

— В этом мире ничтожно мало правды и справедливости, именно поэтому мы вынуждены так действовать. Проливаем кровь наших недругов, среди сильных мира сего ищем единомышленников, собираем земные сокровища, но при этом знаем, что не ради наших прихотей мы губим наши души, а во имя благой цели! Если меч не закалить, что с ним произойдёт, Конрад, в первом же бою?

— Он сломается.

— Вот именно! Ни ты, ни я, мы не хотим, чтобы нас сломали в первом же бою! Нам надо отразить удары наших врагов и повергнуть их в прах, чтобы те, кто придёт после нас, могли спокойно строить государство без границ, без лицемерных и лживых епископов, без жестоких и эгоистичных правителей, сидящих на тронах. Да, мы хотим завоевать весь мир, но не для себя, а для того, чтобы донести до всех и каждого истинную веру! После чего мы припадём к ногам Сына Божьего и скажем: возьми его и царствуй нам на радость!

— А как же мы?! Ведь для нас, творящих Зло даже во имя Добра, будет закрыто Царство Божье!

— Если я верю, что наше дело правое, Конрад, а оно правое, то я согласен пожертвовать всем. Здоровьем, жизнью… душой. Надо будет — буду пытать, надо будет — буду глотки спящим резать… Знаешь, Конрад, я скажу тебе то, что ещё никому не говорил. И не подумай, это не богохульство и не отречение от веры нашей! Просто я осознаю, что мои прегрешения столь велики, что не отмолить их никакими молитвами и постами, а значит, гореть мне в аду веки вечные! Но не своими помыслами, а только своими деяниями я заслужил столь ужасную кару! Только вера в Царство Божье, которое когда-то наступит на земле, поддерживает меня! Именно поэтому мы будем рвать глотки врагов зубами, когда у нас затупятся ножи! Ты со мной, Конрад?!

— Да, Ричард. Я с тобой! И всё же… я хотел бы тебя спросить ещё об одном.

— Спрашивай. Разреши до конца свои сомнения.

— Разве ты сам не подвержен подобным сомнениям?

— Я человек, Конрад, а значит, подвержен сомнениям и соблазнам. Но когда они приходят ко мне, я задаю себе вопрос: если не мы, то кто? — Аббат помолчал, придавая тем самым вескость своим словам, затем продолжил: — Этот холодный и лживый мир прогнил насквозь и только в нашей власти, Конрад, построить новый мир, угодный Богу! Но сначала все мы, ты, я и другие, должны построить его в наших душах и научиться защищать его. Ты должен быть сильным, брат!

Я стоял на каменном крыльце и думал, что, помимо бешеного нрава, мне, похоже, передалась рыцарская честность Томаса Фовершэма, полученная им в наследство от его отца. По-другому никак нельзя было объяснить, зачем я ввязался в это дело. И вот стой теперь здесь и жди новых неприятностей.

Кто эти шесть вооружённых до зубов воинов, приближающихся к дому? Враги или нет?

Ответ на мой вопрос был дан могучим рёвом, который исторг из себя скакавший во главе отряда всадник:

— Где леди Эдит?! Если невинной девице было причинено хоть малейшее насилие, я спалю это змеиное гнездо! Живо отвечайте, если хотите жить!

С облегчением выдохнув, я крикнул в ответ:

— Не волнуйтесь, сэр! С ней всё хорошо! — Затем повернулся к телохранителю: — Джеффри, живо приведи сюда леди Эдит!

Всадники остановились, но руки с рукоятей мечей так и не убрали, да и глаза их по-прежнему смотрели жёстко и настороженно. Судя по усам и бородам с проседью, по их кольчугам, тронутым ржавчиной, потускневшим изображениям на щитах и потёртым ножнам мечей, это были солдаты-ветераны, служившие в дружине… папы леди Эдит.

В общем, я угадал всё правильно, за исключением одного…

Не успела на крыльцо выбежать леди Эдит, как тот же воин, широкоплечий и грузный, взревел по-медвежьи:

— Дорогая дочь, ведь ты не разобьёшь сердце своего отца, не дашь ему лечь в могилу обесчещенным! Я жду правды, моя Эдит!

— Дорогой отец, моей чести не был нанесён урон! И всё благодаря этому славному рыцарю! — тут последовал плавный жест в мою сторону.

После этих слов я понял, что на помощь к дочери прискакал сам сэр Джон Милдред из Шэлфорда во главе своей дружины, несмотря на свой возраст и покалеченную руку. Его старая кольчуга была не раз пробита в боях — я это понял по заплатам из новых колец, а видавший виды щит был испещрён вмятинами и зарубками, как лицо самого рыцаря шрамами, зато его глаза смотрели молодо и дерзко. Смерив меня оценивающим взглядом, сэр Джон с помощью одного из своих воинов слез с лошади и крепко обнял дочь, подбежавшую к нему. После минуты нежных объятий рыцарь отстранил леди Эдит на расстояние вытянутой руки, придал себе свирепый вид и пророкотал:

— Я с тобой ещё дома поговорю, девчонка!

Та виновато склонила голову, но по всему было видно, что сцена покаяния показная, так как на лице девушки не было даже тени страха, зато у её отца глаза аж заблестели от удовольствия при проявлении дочкиной покорности. На фоне хрупкости фигуры его дочери сэр Джон напоминал мне матёрого медведя, вставшего на задние лапы.

Когда спектакль под названием «Возвращение блудной девицы» подошёл к концу, сэр Джон обратился ко мне:

— Сэр! Я хотел бы узнать имя человека, спасшего честь моей дочери!

Тут я подумал, что этот сэр Джон и мой «отец» принадлежат к одному поколению и, скорее всего, имеют одни и те же взгляды на жизнь, на честь и тому подобное. Значит, можно предсказать, какое отношение у него будет к сыну рыцаря, а вот как он отнесётся к наёмнику… Поэтому я не стал скрывать своё имя.

— Томас Фовершэм, сын барона Джона Фовершэма! — сказал я, спустившись с крыльца.

— Ха, парень! Я всегда знал, что яблоко от яблони недалеко падает! Томас, я ведь хорошо знаю твоего батюшку! Отличный боец! Мы с ним дважды воевали во Франции! Помню, был такой случай…

— Отец!

— Ох! Да-да, Эдит! Твой отец неуклюж и плохо воспитан, но зато знает, что такое честь! Сейчас это дьявольское отродье, посмевшее поднять руку на мою дочь, отведает остроту моего клинка!

Рыцарь выхватил меч и решительно зашагал к крыльцу. А когда я увидел, что за своим предводителем затопала тяжёлыми сапогами дружина с оружием в руках, то понял, что сейчас произойдёт.

Сначала он отомстит за честь своей дочери, убив барона, а потом отдаст приказ разграбить и поджечь поместье.

Подтверждение своих мыслей я нашёл в больших испуганных глазах леди Эдит.

— Сэр Томас, пожалуйста! Прошу вас, не дайте моему отцу…

Тут её глаза подёрнулись влагой, губки дрогнули — секунда, и девочка заплачет. Я не выдержал её умоляющего взгляда и, придерживая у бедра меч, побежал догонять сэра Джона. Честно говоря, я не представлял, что можно сделать в подобной ситуации, да и вставать между этими вояками и бароном у меня не было ни малейшего желания.

Ворвался я в обеденный зал в тот самый момент, когда над бледным и съёжившимся на стуле хозяином поместья навис отец леди Эдит со своим огромным мечом. Не знаю, собирался грозный рыцарь рубить барона или решил попугать его немного, но на его пути встал маленький сельский священник, закрывший своим телом сэра Юстаса. Рёв негодующего от столь досадной помехи сэра Джона был такой силы, что даже пламя в камине заколебалось. Если двое воинов в это время стояли по бокам сэра Джона и бросали воинственные взгляды вокруг в поисках врага, то трое других принялись за грабёж. Пока двое солдат складывали в мешок серебряную посуду из буфета, третий сгрёб с камина подсвечники и теперь подбирался к серебряному кувшину и кубкам на столе.

Ну и люди! Хозяин ещё жив, а его дом уже грабят!

Пока я малость обалдевал, глядя на происходящее, в зал влетела леди Эдит и завопила прямо с порога:

— Отец! Отвези меня домой! Я не желаю находиться здесь!

Сэр Джон развернулся к ней, но меч не опустил:

— Девочка моя, я сейчас быстро убью подлого негодяя, покусившегося на твою честь, и мы сразу же уедем!

Эта сцена выглядела бы смешно, если бы не имела реального шанса закончиться пролитой кровью. Я в растерянности наблюдал за всем этим, и тут священник закричал мне:

— Сэр! Вы уже совершили один подвиг и спасли честь леди! Так совершите второй! Не дайте совершиться убийству!

«Вот подставил так подставил, святой отец», — подумал я, когда все воины сэра Джона воззрились на меня в ожидании моих действий. При этом вид у них был далеко не дружелюбный.

Я попытался сообразить, что можно сказать в сложившейся ситуации, но в голову абсолютно ничего не приходило, и я, окончательно уподобившись рыцарю этого времени, бросил руку на рукоять меча. Ни дать ни взять храбрый рыцарь в действии! Естественно, вслед за моим движением меч Джеффри с лёгким свистом покинул свои ножны. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы не наша пленница Красотка Сью. Вскочив со стула, она подбежала к сэру Джону и упала перед ним на колени. Подобное действие заставило всех присутствующих замереть.

— Благородный сэр! Помогите бедной девушке!

Сэр Джон открыл рот, потом закрыл и почему-то посмотрел на меня.

Что ты на меня вылупился?! Хм! А впрочем… почему бы мне не воспользоваться ситуацией?

— Эта девушка находится под моей защитой, сэр!

Сэр Джон уже настолько отошёл от удивления, что задал вполне логичный вопрос:

— Тогда почему, сэр Томас, она обращается ко мне, а не к вам?!

— Потому что моя судьба в ваших могучих руках, сэр Джон! — снова возопила девушка.

Старый рыцарь опять впал в ступор, а Красотка Сью продолжила ковать железо, пока оно горячо:

— Сэр! Я, конечно, девушка простая, даже глупая, раз поддалась на обещания сэра Юстаса! Но как я могла не поверить красивому мужчине, рыцарю и дворянину, который дал честное слово, что женится на мне?!

Если даже я оторопел от наглого вранья, то что тогда говорить о сэре Джоне. Его квадратные глаза и отпавшая до пола челюсть сказали всё сами за себя. Не лучше выглядел и хозяин поместья, а может, даже и хуже. Наконец, барон сумел справиться с собой, и тишину прорезал его хриплый от волнения голос:

— Я не… знаю её! Никогда не видел!! Богом…

Тут Красотка Сью вновь закричала:

— А я так верила ему! Так любила! Я подарила ему свою любовь! А-а-а!!!

— Э-э… Милая девушка… гм… успокойтесь, — сэр Джон был явно растерян. — Он, говорите, обещал на вас жениться?

— Да-а-а… — плаксиво протянула Красотка Сью и зарыдала.

Честно говоря, я уже не питал к ней особой злости. Осадок остался, но не более того, к тому же она была редкостной красавицей, а красота женщин иной раз вышибает мозги у мужчин почище пули.

— Собственно говоря, мы поэтому и оказались здесь, — теперь пришла моя очередь врать, при этом я старательно избегал взгляда священника. — Любовь. Что тут скажешь? Именно так. Из-за этой милой девушки… и её безграничной любви.

— Сэр! — раздался голос священника. — Но как же так?!

К моему счастью, продолжить разоблачение священнику не дал взревевший сэр Юстас:

— Вы хотите меня запугать подобным образом?! Вы сборище тупиц! Да я скорее умру, чем возьму её в жёны, клянусь Господом Богом! Я её знать не знаю! Вот вам мой ответ!!!

Следом за ним взревел ничего уже не понимающий и поэтому очень злой сэр Джон:

— Ты женишься на ней или умрёшь!!!

Решив, что кашу маслом не испортишь, я тут же добавил:

— Сэр Юстас, ты подлый негодяй, соблазнивший невинную девушку! Ты пойдёшь с ней под венец или сойдёшь в могилу!

Мне даже самому понравилось, как я сказал. Прямо в духе Средневековья! После моих слов, подтвердивших моё единодушие с сэром Джоном, мир был восстановлен. Мечи вернулись в ножны. Затем дружинники сэра Джона вместе с Джеффри были выдворены из зала, а их хозяева сели вершить судьбу сэра Юстаса. Правда, до того, как мы сели за стол, Красотка Сью попросилась поговорить со мной наедине. Мы вышли в соседнюю комнату, и она упала передо мной на колени.

— Сэр! Я недостойна просить у вас хоть что-нибудь! Но то, что было, это было от безысходности! А сейчас у меня появился шанс выйти в люди! Пусть это подло, но и этот человек, за которого я хочу выйти замуж, ничем не лучше меня! Мы будем достойной парой, не так ли?!

— Хм! Э-э… Ну, ты и даёшь! А ты точно уверена, что тебе такой муж нужен?

— Стать дворянкой и заодно заполучить красивого, здорового парня, да ещё ловко исполняющего мужское дело… Это же мечта любой девушки! А насчёт его нрава… так вы, сэр, вроде меня немного знаете. Он у меня не забалуется. И поверьте, я вам ещё пригожусь. Не знаю, как это объяснить… Просто чувствую!

— Хм… Ладно, согласен! Как говорится в одной… скажем так, пьеске: «Обычных преступников надо сажать в тюрьму, а самых закоренелых женить, чтобы дольше мучились». Пошли!

После несколько шумного и сумбурного обсуждения предстоящей свадьбы все успокоились и просто мирно пили вино. Даже сэр Юстас, похоже, примирился со своей судьбой. Прекратил изрыгать угрозы и проклятия и просто сидел молча, уставившись в пространство. Как вдруг в леди Эдит вспыхнула женская ревность, подогретая выпитым вином. По-другому никак нельзя было объяснить её неожиданную вспышку.

— Сэр Юстас, вы не держите слово! А я-то думала… — тут она резко оборвала фразу и оказалась в перекрестье любопытных взглядов. Залившись румянцем, она после короткой паузы закончила своё выступление: — Отец! Мы должны немедленно покинуть этот дом!

Леди Эдит закрыла лицо руками и заплакала. Сэр Джон, уже изрядно выпивший, вскочил на ноги и взревел, глядя на сэра Юстаса:

— Подлый негодяй! Ты заставил плакать мою ненаглядную дочь! Я прикончу тебя прямо сейчас!

Отшвырнув стул, он уже почти выхватил меч, но тут закричал я:

— Сэр Джон! Вы же не хотите разбить сердце бедной девушке!

Тот замешкался, чем воспользовался священник, ухвативший старого рыцаря за рукав с криком:

— Да не попустит Господь убийства в этом доме!

При виде этой сцены сэр Юстас окончательно сник. Лицо его побелело, на лбу мелкими каплями выступил пот, а в глазах плавал страх.

Старый рыцарь задумался на мгновение, потом опустил руку и громко изрёк:

— Пусть будет так! Но если сэр Юстас дорожит своей жизнью, пусть прямо сейчас поклянётся своей дворянской честью, что женится на этой девушке!

Я тут же подыграл ветерану и с криком: «Клянись или умри!» — выхватил меч из ножен.

Хозяин поместья сначала посмотрел затравленным взглядом на возвышавшегося над ним сэра Джона, затем на меня с мечом в руке и сказал негромким, севшим от волнения голосом:

— Клянусь честью! Я женюсь на этой девушке.

— Я сам прослежу за этим, — проворчал уже почти добродушно сэр Джон и опрокинул в себя очередной кубок вина.

Тут за окном раздалась лихая песня дружинников сэра Джона, что заставило того громко расхохотаться, а затем пояснить своё веселье:

— Ха-ха! Похоже, мои орлы добрались до ваших винных погребов, сэр Юстас! Ха-ха-ха!

Я уже начал засыпать, когда в дверь постучали. Негромко чертыхнувшись, я встал и подошёл к двери.

— Кто там?

— Это… я.

Красотка Сью прошла через всю спальню и остановилась у кровати спиной ко мне. Я закрыл дверь и приблизился к ней. На какое-то мгновение мы замерли у кровати, потом я дотронулся до её плеча и провёл пальцем по шее у основания волос, стянутых на затылке бархатной лентой. Она вздрогнула, обмякла и прижалась спиной к моей груди. Не став торопить события, осторожно положил обе руки ей на бёдра, правда, при этом нечто твёрдое и неспокойное упёрлось через ткань моих шоссов в её юбки. Она вновь вздрогнула, словно пронзённая током. В следующую секунду мои руки сжали её груди, и я почувствовал, как её соски встали торчком. Она учащённо задышала. Коснувшись кончиком языка мочки её уха, я лизнул серёжку. В ответ она глухо и протяжно застонала.

— Ты волнуешь меня, милая. Возбуждаешь и кружишь голову, как хорошее вино.

Девушка повернулась ко мне и впилась губами в мои губы. Несколько секунд мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, затем она отстранилась, села на кровать и стала развязывать шнуровку лифа. Я также не стал терять время и принялся раздеваться. Обнажённые, мы несколько мгновений смотрели друг на друга, и только наше учащённое дыхание и треск горящих дров в камине нарушали тишину. Затем я лёгким толчком опрокинул девушку на спину и, наклонившись, стал горячим ртом целовать и покусывать её соски. Сладострастный стон сорвался с губ Красотки Сью. Она заёрзала на кровати, раздвигая бёдра, и простонала:

— Больше не могу… Возьми… меня…

Эта ночь стала для нас обоих приятным сюрпризом. Если для меня это была ночь с яркой красавицей, отдававшейся мне почти с первобытной страстью, то для неё я оказался не только хорошим любовником, но и кладезем неизведанных ей до этого времени любовных приёмов. Утром, после долгого прощального поцелуя у двери моей комнаты, она вдруг сказала:

— Я буду ждать тебя, мой милый.

— Спасибо, ласковая моя! Но, боюсь…

— Молчи! Я всё равно буду ждать тебя!

Рано утром, даже не позавтракав, мы выехали из поместья сэра Юстаса. Выбрались на большую дорогу и вскоре встретили Хью, ожидавшего нас на обочине.

Проехав километров пять, взобрались на очередной холм и увидели лежащее среди зелени лугов и рощ Уорвикское аббатство. Оно располагалось возле речки, заросшей камышом и тростником. На другом берегу, более высоком, сплошной стеной стоял лес. От всей этой картины веяло чистотой и спокойствием. На душе стало тепло и легко. Разница в шесть с лишним столетий исчезла, и сейчас я был просто человеком в тёплый летний день. Голубое небо. Жёлтый апельсин солнца. Зелень полей и лесов.

Не знаю, сколько бы я так простоял, если бы до нас не донёсся колокольный звон. Телохранитель и лучник обнажили головы и перекрестились. Я последовал их примеру. Удары колокола вернули меня в реальность, заставив почувствовать боль в мышцах ног, усталость и резкий запах лошадиного пота. Посмотрел на своих людей, ждущих приказа ехать дальше, кивнул, и мы продолжили путь.

В мощных воротах аббатства, в их левой половине, была проделана калитка с окошечком, затянутым решёткой. Не слезая с коня, постучал в ворота и сразу услышал голос привратника:

— Мир тебе!

— И тебе, — отозвался я и наклонился к окошку.

В нём были видны глаза, мясистый нос и блестящая от пота лысина.

— Какое дело привело вас к воротам нашей обители, добрые люди?

— У меня письмо к аббату.

Привратник, несомненно, уже рассмотрел нас во всех подробностях и поэтому насторожился. Это было естественной реакцией человека в этом веке при виде людей с оружием.

— Вы не могли бы передать письмо мне, добрый сэр, с тем, чтобы я мог вручить его господину аббату?

— Нет! Я должен лично отдать письмо ему в руки!

— В таком случае я открою калитку, и вы пройдёте во двор один, ваша милость. А ваши люди пусть пока подождут снаружи.

— Хорошо.

Оказавшись во дворе, я с любопытством стал осматриваться, ожидая, пока посланный привратником к аббату служка сообщит ему о моём прибытии.

Мне ещё не доводилось бывать в монастырях ни в той жизни, ни в этой, поэтому мне всё было интересно. Первое, на что я обратил внимание, был большой каменный дом в два этажа, расположенный рядом с церковью. Широкие окна с витражными стёклами, как и двери, покрытые искусной резьбой, сразу привлекали взгляд. Церковь и дом окружали деревянные строения, теснившиеся вдоль монастырских стен. Такие были и в замке Джона Фовершэма, но, в отличие от них, хозяйственные постройки монастыря выглядели намного более ухоженно и добротно. Среди них моё внимание привлёк своим необычным видом длинный барак. Вскоре я узнал, что это так называемый странноприимный дом, который делился на три части и имел три отдельных входа. В центральной его части была своего рода гостиница, где находили кров и еду пилигримы. Другая дверь с торца барака, ближе к храму, вела в более богатые и более удобные помещения, предназначенные для знатных гостей аббатства. Дверь с противоположной стороны вела в лазарет. Все три части дома были разделены глухими стенами. Были и другие постройки, назначение которых я узнал позже, когда меня знакомили с аббатством. Тогда же я узнал, что в обители есть своя хлебопекарня, свинарник, пасека и рыбный пруд.

Раздался громкий скрип. Повернувшись, я увидел монаха, который крутил ворот, набирая воду из колодца. Он был одет в плотную коричневую рясу с капюшоном, подпоясанную верёвкой с узлами, а на ногах его были деревянные сандалии. Он тоже бросил на меня любопытный взгляд. Другой же монах, запрягавший лошадь в телегу, не обратил на меня ни малейшего внимания. От всей этой картины тянуло атмосферой благополучия и спокойствия, нечто похожее я испытал, глядя на монастырь с холма.

Тут ко мне подошёл молоденький служка:

— Мир вам, господин. Прошу следовать за мной.

Кабинет аббата располагался на втором этаже. Это была большая комната, стены которой были отделаны деревянными панелями и плотной драпировочной тканью, похожей на плюш. Обстановку составлял массивный, богато инкрустированный стол, бюро с письменными принадлежностями и широкая «этажерка» с набором золотой и серебряной посуды. На полу лежали пушистые ковры.

Аббат при моём появлении встал, дал мне возможность осмотреться и спросил:

— Что тебя привело к нам, сын мой?

Я протянул ему свёрнутое в трубку письмо:

— Прочтите. Так нам потом будет проще разговаривать.

Бросив на меня внимательный взгляд, аббат сел за стол, вскрыл письмо и углубился в чтение. У него было худощавое, резко очерченное лицо. На лбу шрам от раны, полученной, вероятно, в молодости, в бытность рыцарем. Поверх рясы была наброшена чёрная мантия (как я позже увидел, с пурпурной подкладкой), а на шее висел на золотой цепи золотой крест — знак достоинства аббата.

После того как хозяин кабинета закончил читать письмо, он ещё раз быстро, но в то же время внимательно пробежался по нему и только потом поднял на меня глаза. Взгляд, до этого открытый и благодушный, неожиданно стал цепким и острым, наподобие кинжала, готового вонзиться в тебя, как только найдётся брешь в защите.

— Тут написано, что ты потерял память, Томас. Так? В чём именно это выражается?

Его резкий тон, а особенно жёсткий пристальный взгляд в один миг перенесли меня из Средних веков в двадцать первый век, в кабинет следователя. Пару раз в той жизни мне довелось беседовать с ними — я считался «трудным подростком». Я было растерялся, не понимая, чем вызвана такая перемена, но почти сразу вернул самообладание, ответив аббату вызывающе-холодным взглядом.

— Это выражается, господин аббат, в том, что я ничего не помню из своей прошлой жизни, — мой тон был, так же как и взгляд, холоден и высокомерен.

— Слышал о таких случаях, но никогда не видел подобных людей. Ты потерял все свои навыки? Ничего и никого не узнаёшь?

Наш разговор начал походить на допрос. Он подозревал меня! Но в чём?!

— Точно так, как вы изволили выразиться, господин аббат.

— Письмо подтверждает твои слова, Томас Фовершэм. К тому же я узнаю руку отца Бенедикта. Как он?

— Иногда бывают проблемы с сердцем, а так держится.

— Ты как-то странно строишь фразы, Томас. Впрочем, это неудивительно, если исходить из того, что ты полгода не говорил, а только рычал, словно дикий зверь. Ещё он пишет, что Господь Бог сподобил дать тебе новую душу. Как тебе с новой душой в нашем мире?

В его голосе сквозила лёгкая ирония.

— Знаете, есть такое выражение: «С кем поведёшься — от того и наберёшься». Так что всё будет зависеть от того, с кем придётся общаться.

— Хм! Интересное выражение! Никогда не слышал… — теперь он словно что-то усиленно обдумывал. — Знаешь, Томас… Впрочем, у нас ещё будет время поговорить. Мне доложили, что ты приехал не один. Кто с тобой?

— Мой телохранитель, Джеффри. И ещё один солдат, Хью.

— Джеффри я знал ещё молодым парнем. Думаю, узнаю и сейчас.

Аббат позвонил в большой серебряный колокольчик. Дверь отворилась, и на пороге вырос служка.

— Приведи ко мне телохранителя этого господина. А другой солдат пусть пока подождёт за воротами.

Спустя некоторое время Джеффри вошёл в кабинет. Нескольких мгновений обоим хватило, чтобы узнать друг друга, после чего аббат взялся за серебряный колокольчик, и уже через полчаса отец-госпиталий, в чьи обязанности входило устройство гостей аббатства, показывал мне мои покои. Мне предоставили две комнаты из предназначенных для именитых гостей аббатства, а моих людей поселили в большой комнате для паломников из простолюдинов.

Я уже заканчивал раскладывать свои вещи, когда принесли обед, причём настолько скромный, что я с возмущением подумал:

«Мало того, что аббат с загибами, так ещё и кормят, словно милостыню подают. Да уже через неделю с такой едой у меня живот к позвоночнику прилипнет!»

Это недовольство вызвала миска каши с парой сухарей и стакан слабого, разведённого водой, вина. Пока ел, попробовал понять странное поведение аббата, но потом сказал себе:

«Ты же его совсем не знаешь! Может, он такой по жизни. Нервный и подозрительный».

После знакомства с хозяйством монастыря мне дали отдохнуть пару часов. Я заснул, как только положил голову на подушку.

Гулкий удар колокола разбудил меня, но не поднял, так как я ещё собирался понежиться в кровати. Но отлежаться мне не дали — раздался стук в дверь. Чертыхнувшись, я встал с кровати. Это оказался служка, которому было поручено отвести меня в храм на молитву. Отстояв около часа на коленях, я был отпущен. Гулял по двору, пока не наступило время ужина. Его отличие от обеда заключалось в том, что на этот раз каша была приправлена мёдом, а вместо сухарей лежал большой ломоть хлеба. Хлеб оказался единственно вкусной едой из того, что я съел сегодня. Пышный, ноздреватый, мягкий. После такого ужина аппетит разыгрался ещё больше, но мысли о еде перебил пришедший за мной монах, который отвёл меня в скрипторий — мастерскую по переписке рукописей. После часового рассказа об истории создания монастыря и святынях, хранившихся в его стенах, я снова был отправлен на молитву. С каждым часом пребывание в аббатстве нравилось мне всё меньше и меньше. Вышел во двор и не поверил своим глазам. Ещё только начало вечереть, а монахи, судя по их разговорам, уже собирались устраиваться на боковую.

Блин! Словно курицы спать ложатся! Впрочем… монах же мне сказал, что у них первая молитва в четыре утра… Офигеть можно! Хорошо хоть здесь без меня обойдутся! Зато на утренней мессе, в полвосьмого, я должен быть как штык. И так каждый день. Да здесь хуже, чем в армии!

Я недовольно покрутил головой. Снова начал бродить по двору, ловя на себе время от времени недовольные взгляды привратника. Остановился в раздумье: чем бы заняться? Проведать Джеффри и Хью? А принято ли здесь заходить в чужие комнаты? Может, они уже спать завалились?

Над головой висели звёзды. Ветерок принёс из-за каменной монастырской стены пряный аромат лугов. Спать не хотелось — днём выспался, зато хотелось есть.

Наведаться на кухню, хлеба попросить?

Тут из дома аббата вышел служка — я увидел его в свете двух факелов, торчащих над дверной аркой.

— Господин аббат просит вас зайти к нему.

— Сейчас?!

— Да, господин. Он в своём кабинете.

Чего ему ещё надо? Вроде же всё обговорили. И по деньгам для нашего содержания сошлись. Может быть, о моём отце поговорить хочет? Воспоминания там разные… Или надумал мне ещё один допрос устроить?

В любом случае, надо было идти, хотя бы для того, чтобы поддерживать с ним хорошие отношения. Ведь, как он мне сказал, на спасение моей души и возвращение памяти уйдёт не менее месяца.

Войдя, я не сразу увидел хозяина кабинета, так как на этот раз он сидел не за столом, а в массивном кресле у камина и ворошил угли кочергой. Сбоку от него стояло пустое кресло.

— Добрый вечер, Томас, — сказал аббат, не поворачивая ко мне головы. — Проходи. Восстановил силы после долгой дороги?

Я ответил не сразу, так как сначала мне надо было проглотить слюну, в одно мгновение скопившуюся во рту. Дело в том, что на каминной полке стоял кувшин, а рядом с ним было блюдо, на котором лежали несколько кусков копчёного мяса и ломтей того самого вкусного хлеба.

— Э-э… Добрый вечер, господин аббат! Сказать, что полностью восстановил, не могу…

— Тогда бери и ешь! — аббат кивнул на полку. — Но перед тем, как сесть и вонзить зубы в мясо, будь так добр, налей мне стакан вина.

Пока я ел, в кабинете стояла тишина. Всё это время аббат делил своё внимание между камином и мною, глядя, как я уписываю за обе щёки мясо и хлеб. Наконец, почувствовав приятную сытость, я налил и себе стакан вина и вновь сел в кресло. Некоторое время мы молчали, а потом аббат заговорил.

…Уже через пару дней я не находил ничего странного ни в самом аббате, ни в наших с ним вечерних встречах. Он оказался умным, образованным, не лишённым юмора человеком, знавшим много интересного и поучительного для меня. Темы его «лекций» были самыми разными. История, политика, религия, войны — всё это давало мне отправные точки для собственных размышлений. От него я узнал об истоках политического и военного противостояния Англии и Франции, о нравах королевских дворов Европы, о жизни придворных. Немало узнал о правилах рыцарских турниров, о геральдике, рыцарстве как социальной категории со своими особенностями и привилегиями. Тактика и стратегия, осада и оборона, военные хитрости и засады — в военном деле он тоже оказался докой. А вот с жизнью простого народа был знаком довольно приблизительно: сказывалась дворянская кровь, но даже из его отрывочных знаний я почерпнул немало любопытного для себя. Многие факты из его рассказов мне казались смешными или интересными, а другие же выглядели дикими и страшными. Взять хотя бы обычное городское кладбище. Мало того, что оно располагалось чуть ли не в центре каждого города, но ещё было и местом свиданий, развлечений и деловых встреч. Проститутки бродили здесь в поисках богатых клиентов, а влюблённые целовались и объяснялись в любви. Никого при этом не смущал смрадный запах, исходивший из открытых братских могил, которые не зарывали потому, что было невыгодно, так как трупы привозили сюда довольно часто. Места не хватало, и поэтому приходилось отрывать уже старые захоронения, сваливая груды костей в кучу.

Аббат рассказывал и о жизни монахов, об их распорядке дня и труде. Я узнал, что в аббатствах проходят по утрам своего рода «производственные совещания» в помещении под названием «зал капитула». Здесь заслушивались отчёты не только монахов, возглавляющих основные направления монастырской жизни, но и самого аббата, а при необходимости проводились разбирательства и суды над провинившимися членами обители. Именно тогда я узнал о другом понятии слова «дисциплина». Здесь речь уже шла о кнуте из верёвок, к наказанию которым приговаривали монаха, виновного в нарушении устава. В самом начале эта самая «дисциплина» использовалась добровольно для умерщвления плоти, а уже потом превратилась в средство наказания.

Но больше всего меня поразили в аббате не разносторонние знания о различных гранях жизни, а его воззрения на церковь как священнослужителя. Он с явным неодобрением отзывался о некоторых обычаях и ритуалах католической церкви, считая их сложными и непонятными для простого человека. Особенно сильное впечатление на меня произвело своеобразное почитание церковью телесных останков святых. В качестве примера он привёл случай с Фомой Аквинским. Монахи монастыря Фоссануова, где умер Аквинат, из страха, что от них может ускользнуть бесценная реликвия, обезглавили, выварили и препарировали тело своего покойного учителя, дабы ни один кусочек святой плоти не ушёл на сторону. Впрочем, короли, властители народов, недалеко ушли от простых монахов. Как-то по случаю торжественного празднества французский король Карл VI раздал рёбра своего предка, святого Людовика, высокопоставленным гостям и двум своим дядям, герцогам Беррийскому и Бургундскому. Несколько прелатов получили от него в дар ногу. После окончания пира те прилюдно принялись делить конечность почитаемого святого.

Я верил и не верил в подобные истории. Иной раз после услышанного мне казалось, что я попал на другую планету, такими необычными и противоестественными выглядели поступки людей в рассказах аббата.

Курс моего лечения посредством веры, назначенный аббатом, заключался не только в чтении молитв по утрам, днём и вечером. Помимо этого, в течение часа я должен был слушать отрывки из книги «Житие святых». Их читал мне брат Варфоломей, помощник библиотекаря. Ещё один час отводился на заучивание молитв и псалмов. На всё это у меня уходило около пяти часов, после чего оставалась уйма свободного времени. Несколько дней спустя я переговорил с аббатом и получил от него разрешение покидать территорию монастыря. Теперь каждый день я тренировался то с Джеффри, то с Хью. Одну из наших тренировок посетил аббат, да не один, а в сопровождении приора. Эта должность занимала второе место в иерархии монастыря. Плечистый, с широкой выпуклой грудью и суровым лицом, тот больше походил на воина, чем на монаха.

Неожиданность визита заставила нас с Джеффри застыть в изумлении, но аббат не стал нас томить в неведении:

— Мы с Конрадом бывшие рыцари, сын мой, вот и не выдержали. Если ты не против, мы бы понаблюдали за вашей схваткой.

— Какие могут быть возражения, господин аббат!

Потом они приходили ещё два раза. Причём были не просто наблюдателями, а даже проявили активность. Конрад показал мне несколько фехтовальных приёмов, а аббат дал с десяток неплохих советов по владению мечом.

Аббат нравился мне с каждым днём всё больше и больше. Умный и смелый человек, причём не только в суждениях, но и в поступках. Один из монахов рассказал мне о бандитском налёте на аббатство около пяти лет тому назад. По его словам, аббат сразил мечом двоих бандитов, а остальных обратил в бегство. Может, это обстояло и не совсем так, но этот рассказ ещё раз подтвердил слова барона Фовершэма об аббате, как о хорошем бойце. Вот я и подумал, что это тот самый человек, который мне поможет распутать историю с тубусом, так неосторожно подобранным мною в тёмном переулке. Уже несколько раз я хотел его вскрыть, но в самый последний момент откладывал. Мне почему-то казалось, что если он будет вскрыт, то я лишусь последнего шанса отойти в сторону от этой дурно пахнущей истории.

Направляясь на очередную вечернюю беседу с аббатом, я взял тубус с собой. Исходил из принципа: будь что будет. Реакция аббата, после того как он выслушал мой короткий рассказ, оказалась такой же, как в тот день, когда я появился в монастыре. Настороженность и подозрительность в квадрате. Правда, после своеобразной беседы-допроса аббата вроде отпустило, и он долго и напряжённо о чём-то размышлял. Затем, хлопнув рукой по подлокотнику кресла, сказал:

— Томас, я наблюдал за тобой всё это время, и ты мне показался умным, храбрым и предприимчивым человеком, который не будет сидеть в ожидании, пока ему принесут блага мирские, а возьмёт их сам. Или я не прав?

Будь я проклят, если это не предложение! Только что мне предлагают?

— Да, господин аббат. Сидеть и ждать у моря погоды — не в моих правилах.

— Хм! Интересное выражение! И верное. Это ещё раз подчёркивает остроту твоего ума. Твои действия по сокрытию следов в переулке и на дороге говорят о том, что ты искусен не только как воин, но также можешь логически мыслить, что нередко даёт преимущество над врагом, а иногда и победу, без применения воинской силы. Это дарит надежду, что ты… Впрочем… Иди, Томас, мне нужно подумать.

На следующий вечер я был готов к доверительной беседе, но она так и не состоялась. Прошла неделя, и я уже стал думать, что не так понял слова аббата. Вложил в них то, во что хотел верить сам. И вот наступил очередной вечер. Я сидел и слушал рассказ аббата о городах Франции, где, как оказалось, аббат был несколько раз и вынес оттуда немало впечатлений.

— Томас, а ты не хотел бы посетить французские города?

— Хм! Почему бы нет? О француженках я уже слышал…

— Наверно, от этого похабника Джеффри? Представляю! Знаешь, что я тебе скажу, Томас: женщины — услада нашей жизни, но никак не её цель! Сын мой, я не просто так завёл разговор о путешествиях. Всё это время я пытался понять, что может вернуть твою память, и в поисках средства перелистал кое-какие книги. И в одной книге древнего автора нашёл нужные строки. Там говорится, что провалы в памяти можно восстановить, если человек вернётся в те места, где потерял свои воспоминания. Пройдётся по тем местам…

— Господин аббат, вы действительно полагаете, что если я вернусь во Францию и увижу те места, где мне проломили голову, память восстановится?

— Я не говорю, что это обязательно поможет, но почему бы не попробовать этот способ? Что не смогли сделать молитвы, то, возможно, вылечат время и молодость!

Его слова вполне можно было отнести к ереси, но я не стал заострять на этом внимание, так как чувствовал, что именно сейчас происходит завершение разговора, начатого аббатом неделю тому назад.

— Я всё равно собирался путешествовать, господин аббат, так почему бы мне не съездить во Францию? Может быть, действительно память, хотя бы частично, вернётся ко мне.

— По крайней мере, хуже не будет, сын мой. В таком случае, Томас, у меня будет к тебе поручение. Мне надо передать письмо одному человеку во Франции.

— Постараюсь выполнить.

— Чтобы этот визит не стал нагрузкой для твоего кармана, я возмещу тебе часть путевых расходов. И ещё. Думаю, тебе приятно будет услышать, что наш приор Конрад лестно отзывается о твоём умении владеть мечом и секирой, а он некогда был большим мастером в этом деле, да к тому же скуп на похвалы.

— Такая оценка дорогого стоит.

— Теперь я хотел бы сказать тебе…

Выйдя во двор, я некоторое время стоял в темноте, перебирая в голове услышанное от аббата, что уже вошло у меня в привычку за этот месяц.

Да, это предложение. Но что оно мне сулит? Не лезу ли я туда, куда лезть не надо? Блин! И ведь ни у кого совета не спросишь. А может, спросить у аббата напрямую? Хм!

Медленно дошёл до странноприимного дома, остановился у двери. Спать после такого разговора не хотелось, а просто лежать в жаркой духоте и слушать шуршание мышей вообще не было никакого желания. Из темноты донёсся лёгкий шелест листвы. Неожиданно в памяти всплыла панорама ночного города. Неон вывесок, габаритные огни машин… От избытка нахлынувших чувств я даже затряс головой.

К чёрту! Не моё уже это! Забыть! Выбросить из памяти!