Глава 7 · Циркачи

Аббат смотрел из окна своего кабинета, как из ворот выезжал Томас Фовершэм со своими людьми. Широко развёрнутые плечи, лихо заломленный берет со страусиным пером, лицо решительного, сильного человека и… взгляд. Аббата поражало выражение глаз Томаса; в них он нередко ловил то ли насмешку, то ли чувство превосходства, а может, даже… и снисхождение. В подобные моменты ему казалось, что на него изнутри эсквайра смотрит совсем другой человек.

Сам Ричард Метерлинк никогда не чуждался знаний, к тому же сочетание тонкого ума, проницательности и развитой интуиции делало его весьма неординарным человеком. Но даже он не мог понять, откуда у этого молодого человека знания, которые, скорее всего, могли принадлежать убелённому сединами старцу, всю жизнь просидевшему за книгами. География, медицина… Чтобы проверить мельком высказанные Томасом мысли, аббату пришлось пару раз усердно порыться в библиотеке. В одном случае он нашёл подтверждение, а в другом… ничего не нашёл. И это было особенно странным, так как он чувствовал, что высказанная Томасом мысль весьма похожа на правду. Откуда подобное могло появиться в голове человека, потерявшего память? Загадка. Он тут же вспомнил их недавнюю беседу о сущности человеческой души и причинах, толкающих людей на те или иные поступки. Аббат выразил свою точку зрения, сославшись на авторитеты Блаженного Августина и Фомы Аквинского. Их слова звучали непререкаемо: «Всё, зримо свершающееся в этом мире, может быть учиняемо бесами». И тут он услышал вопрос:

— Это как понять? Что бы ты ни сделал, всё это может оказаться происками дьявола?

— Да. Можно и так сказать.

— А зачем пугать людей?

— Чем больше люди боятся, тем меньше грешат.

— А ведь на это дело можно посмотреть с другой стороны, господин аббат. Вдруг это не происки нечистой силы, а Божье провидение? Ведь кто, кроме Господа нашего, вправе судить — от него деяние или от дьявола?

Аббат было дёрнулся с отповедью, что негоже глумиться над изречениями святых людей, чьи заветы правят умами, но только открыл рот, как до него дошла суть ответа.

«Извратил изречение… И в то же время как ловко подал его в новом виде. Ведь действительно можно и так сказать. Хм! Господи, прости грешные мысли, но ведь мы не ересь измышляем, а ищем истину. А вообще… странный ум у юноши. Словно мы вместе смотрим на одну и ту же вещь, а он видит её по-другому. И вот опять этот взгляд…»

Подобные высказывания отдавали ересью, но аббат хоть и занимал довольно высокое место в церковной иерархии, являлся апологетом новой веры и поэтому смотрел на мир более глубоко, чем позволяли церковные каноны. Наверно, поэтому Томас для него был не порождением дьявола, а человеком-загадкой. Новое письмо отца Бенедикта, которое привёз гонец, посланный аббатом для проверки в замок Фовершэмов, ещё раз подтвердило историю Томаса. Ранение в голову, потеря человеческого облика, а затем… странное выздоровление. Шрам у левого виска молодого человека говорил сам за себя. Аббат перелистал все медицинские труды, которые хранились в библиотеке аббатства, пытаясь отыскать нечто похожее на этот случай, но ничего подобного так и не нашёл. К тому же поведение и рассуждения Томаса говорили о его нормальном уме, но при этом прямо заявляли о стёртой памяти. Аббат, изучавший поведение Томаса на протяжении месяца, мог сказать совершенно точно, что этот парень действительно потерял память. Он не знал самых элементарных вещей и не мог ответить на простые вопросы и в то же время делал такие логические умозаключения, что Метерлинк не мог не поразиться глубине его мысли. Можно было, конечно, предположить, что это искусный шпион, подосланный их врагами, но самая элементарная логика говорила: если бы аббата нашли и определили его как одного из высших иерархов в обществе Хранителей, то вместо того, чтобы засылать человека с такой сложной и запутанной историей, его бы просто похитили. Ведь до сих пор поступки их врагов не отличались большой глубиной ума. Они действовали прямо, грубо и напористо, как таран при штурме ворот крепости.

К тому же молчала интуиция аббата, которой тот привык доверять, как хорошей ищейке, способной учуять замаскированного врага на расстоянии. Не было в нём фальши, изобличающей двойственность человека. Метерлинк знал это точно, но при этом эсквайр являл собой загадку. Это беспокоило аббата, но не до такой степени, чтобы презреть возможности и таланты юноши, поэтому он решил: Томаса нельзя упускать. Именно поэтому Ричард Метерлинк, стоявший на предпоследней ступени в иерархии тайного общества Хранителей, созданного на основе ордена тамплиеров, решил отправить его в замок Ле-Бонапьер, расположенный в Южной Франции. Там начинали свой путь новички.

«Не совершаю ли я ошибку, отправляя его?.. Может, надо было ещё некоторое время понаблюдать за ним?»

Сомнения не оставляли аббата. Он понимал, что эти сомнения чисто профессиональные — привычка не доверять новым людям, выработанная за годы двойной жизни.

Воротный засов с тяжёлым стуком задвинулся. Аббат отошёл от окна и сел в кресло. Он всё ещё был во власти мыслей, правда, направление их изменилось.

«Я был чуть-чуть старше Томаса, когда стал на этот путь… Что именно меня тогда подвигло?.. Хм. Сейчас даже так и не скажу. Но принял веру сразу и теперь сам отправляю этим путём других… Защитник веры… Общество Хранителей истинной веры… Сейчас немногие из вновь обращённых знают историю его создания. Впрочем, это тоже относится к ряду тайн нашего общества. Докажут свою пользу — получат часть истины. И это правильно. Незачем бередить неокрепшие умы идеями, для которых они не созрели. Может, они их вообще не воспримут. Были и такие случаи. Именно поэтому история создания общества Хранителей будет ещё долгое время являться тайной для большинства членов, наравне с другими важными секретами. Только члены Совета посвящены…»

Родившись в недрах ордена тамплиеров, общество Хранителей сумело пережить своего создателя и продолжило существование. После того как закончился процесс по делу ордена во Франции, был сожжён заживо последний великий магистр Жак де Моле, а на тамплиеров других стран начались гонения, Хранители попытались затаиться, но это им не удалось. Их тайна всё же просочилась из тёмных подвалов и застенков, где пытали тамплиеров, среди которых оказались и члены общества Хранителей. Немногое удалось узнать палачам об обществе, но и этого хватило, чтобы стать на след.

Именно они, отцы-инквизиторы, узнали часть тайны во время судебного процесса по делу ордена тамплиеров, начало которому положило обвинение ордена французским королём Филиппом IV Красивым и папой Климентом V в богохульстве и отречении от Христа, поклонении дьяволу и распутной жизни.

«Уже давно умерли король и его верный прислужник Ногарэ, а их потомки, как псы, взявшие след, до сих пор пытаются добраться до нас. Всё им покоя не дают сокровища тамплиеров! Давно о них не было слышно, и вот теперь Томас принёс весть. Дурную весть, говорящую о возможном предательстве в наших рядах, иначе я не могу понять, как они смогли выйти на виконта де Гора. А документ! Это просто чудо, что он не попал в руки наших врагов! Не иначе как Господь на стороне своих рыцарей! Его десница указала путь Томасу в этот переулок, а затем привела ко мне… Хвала тебе, Господи! Ты тем самым показал, что не только следишь за каждым нашим шагом, но и по мере возможности оберегаешь нас. Мы не подведём тебя! Нанесём им такой удар, от которого они уже никогда не оправятся. На ближайшем Совете надо решить этот вопрос. Не откладывая! Хм… Но как же с предательством? Взять хотя бы документ, хранившийся у виконта. Он ведь давно отошёл от всех дел… Как могли на него выйти, если не знали?.. Хм! А если это просто случайность… и я слишком строг в своих подозрениях? Ведь это могло быть просто неосторожно сказанное слово, приведшее к подобным последствиям. Но документ! Они знали, что искать… И всё равно не хочется верить, хотя поводы так думать есть и без этого случая. Возможно, предатель затаился среди нас, членов Высшего Совета, людей, стоящих на самом верху. Взять хотя бы эту смуту и разлад в Высшем Совете… Некоторые братья отнюдь не ведут простой образ жизни, они утопают в роскоши и всё больше походят в своих замках на сластолюбивых и эгоистичных властителей и их вассалов — властолюбивых герцогов и жадных баронов. Брат Фангор объяснил мне, что его роскошная жизнь это завеса, за которой он скрывает свою истинную деятельность. Так ли это? А брат Бако? Чуть ли не еженедельно меняет любовниц. Как мне недавно донесли, у него сейчас в любовницах две пятнадцатилетние сёстры-близняшки. А ведь это именно тот человек, который в числе других братьев принимал меня в члены Совета! Господи! Укажи мне верный путь, ибо я на распутье! Ведь мы давно поняли, что власть подобна дурману — может вызывать привыкание и медленно убивать в душе всё, что есть в ней хорошего, — и поэтому поднимали на высшие ступени только достойных, испытанных и проверенных временем, и вот теперь… Если уж такие люди… Или мы что-то упустили? Истинная вера и мораль стали подменяться мирскими ценностями, а душами людей всё больше овладевают эгоизм и жадность. Это так… или я, приближаясь к старости, перестал… понимать? Укажи мне путь, Господи! Направь ум и деяния мои на благо твоё!»

На второй день пути лесная дорога вывела нас на забитый людьми торговый тракт.

И куда это они такой толпой, и все в одну сторону? Переселение народов?

Но спрашивать мне не пришлось.

— Похоже, в близлежащем городе завтра состоится ярмарка, — сказал Джеффри.

Большей частью по дороге шли крестьяне и ремесленники с товаром. Среди них ехали всадники, телеги и возы. Две вереницы возов сопровождали охранники в кожаных куртках, для жёсткости вываренных в кипятке, с дубинами и копьями. Только у пары охранников на поясе висели мечи. Насколько я мог уже судить, это были вояки из ополчения какого-то города, представлявшие самую непрофессиональную и дешёвую охрану, услугами которой пользовались на коротких и относительно безопасных торговых путях. Несколько таких охранников, сбившись в группу на обочине, с воинственным видом стали ожидать нашего приближения, но когда поняли, что не произвели должного впечатления на трёх хорошо вооружённых воинов, сразу потеряли свой боевой вид и вернулись к телегам, сопровождаемые презрительно-насмешливым взглядом Джеффри. Я уже стал замечать за собой, что мои оценки людей и их поведения стали приближаться к рассуждениям дворянина, сына своего времени. Вот и теперь, видя их торопливое отступление, я мысленно обозвал их ничтожными трусами, как, наверно, сделал бы Томас Фовершэм, будучи в здравом уме. Моё подражание поведению сына барона находило место не только в мыслях, но и в действиях: выезжая на тракт, я не торопил коня, но больше и не осторожничал, направляя животное вперёд, тем самым заставляя людей подаваться в стороны. Слышалось ворчание, на нас бросали злые взгляды, но при этом люди живо расступались, давая нам путь.

Поразмыслив перед отъездом, я решил оставить рыцарское копьё и флажок-герб на хранение в монастыре, а щит зачехлил, чтобы не привлекать ненужное внимание к своей особе.

Джеффри задал вопрос какому-то крестьянину, и оказалось, что все действительно идут на ярмарку в город Мидлтон.

Оттеснив лошадьми в сторону группу паломников с серыми от пыли лицами и котомками через плечо, мы тем самым заставили податься к обочине несколько чумазых ремесленников, которым это весьма не понравилось, и вслед нам полетело сочное ругательство. Джеффри резко обернулся к ним, и его рука как бы невзначай упала на эфес меча. В следующую секунду вокруг нас наступила тишина. Мой телохранитель, не сводивший взгляда с замедливших шаг ремесленников, вдруг громко хлопнул несколько раз ладонью по эфесу. Дескать, не желаете, господа ремесленники, попробовать на себе добрый меч? Те же в ответ на подобное предложение почти разом опустили глаза в землю и ещё больше замедлили шаг. Джеффри выпрямился в седле, чуть повернулся ко мне и весело подмигнул. Типа, знай наших! Усмехнувшись в ответ, я посмотрел в другую сторону — Хью жадным взглядом ощупывал полногрудую крестьянку, шедшую неподалёку от нас с соломенным коробом за плечами. Не найдя для себя в её пышных телесах ничего привлекательного, я принялся дальше изучать идущий и едущий по дороге народ.

Легко обогнали мужчину, впрягшегося вместе с сыном или учеником в тележку, полную горшков, тарелок и плошек, затем шедшего вразвалку кузнеца с широкими плечами и грязным лицом, на плече у которого лежала длинная палка. С неё свисали на верёвках ножи и лезвия кос. Ещё с десяток ножей висели на поясе. Впереди него шла, вероятно, целая семья: муж, жена и взрослая дочь. Они несли на спинах объёмистые свёртки, явно с чем-то мягким. Некоторое время я, обернувшись, рассматривал фигурку и личико довольно миловидной девушки, пока не услышал громкую песню, грянувшую впереди нас. Это была довольно фривольная песенка о женщине, которая «как только муж за порог, тут же милого зовёт». С высоты седла легко отыскал в толпе певцов. Это была ватага молодых людей. Так как каждый припев заканчивался словами: «Вот она! Вот она, законная жена!» — эти шутники, произнося их, тыкали пальцами в ближайшую женщину, вызывая в толпе смех и солёные шутки. Всё их имущество заключалось в тощих котомках за плечами да двух музыкальных инструментах, один из которых напоминал банджо. По рукам этой весёлой компании ходили два объёмистых кувшина, к которым весельчаки не забывали прикладываться. Я не раз слышал о них, но видеть пришлось впервые. Странствующие студенты, или ваганты, болтались по всей Европе, кочуя от одного университета к другому в поисках знаний, но, как утверждал мой телохранитель, не раз сталкивавшийся с ними, они в большинстве своём были знатоками не в науках, а в бабах и выпивке. Когда мы проезжали мимо, хор молодых задорных голосов затянул новую песню:

Несколько минут я слушал их задорные голоса, и мне вдруг вспомнились мои приятели-студенты. Нередко подобные песни средневековых школяров звучали в их исполнении, когда мы всей компанией сидели у костра…

И тут я подумал: только мне одному так «повезло» или подобная участь постигла и других? И бредёт сейчас по дороге в других временах Алексей, и скачет на коне Михаил…

Неожиданно во мне поднялась волна глухой злости на учёных, на эксперимент, на себя-дурака, давшего согласие на него и теперь оказавшегося в полной заднице. Основу подобной вспышки легко можно было понять — я никак не мог оторвать себя от двадцать первого века и всё ещё в глубине лелеял надежду на возвращение в своё время.

От тоскливых мыслей меня оторвал Джеффри.

— Ох, и безобразники эти школяры! — воскликнул он. — Им только песни орать да девок тискать!

Я прислушался к молодым голосам, выводившим у меня за спиной новую песню:

Задорная песня настроения мне не прибавила, но горечь улеглась.

Навстречу нам ехал коренастый мужчина на гнедой лошади. В его правой руке я увидел чётки. С бока свисал длинный меч, звякавший о железное стремя. По чёрной одежде и белому восьмиконечному кресту на рукаве я узнал в нём одного из рыцарей-госпитальеров. Проезжая мимо людей, склоняющих перед ним голову, рыцарь ордена поднимал два пальца вверх и важно говорил: «Благословляю!»

Через час мы свернули с тракта, чтобы дать отдохнуть себе и лошадям. Углубились в лес, тут я увидел за деревьями поляну, на которой возвышался разноцветный шатёр. То, что творилось возле него, настолько меня заинтересовало, что я направил коня туда.

— Зачем, господин?! — попытался остановить меня Джеффри. — Это же циркачи! Они же все еретики! Отец Бенедикт не раз говорил, что через них враг рода человеческого смущает души истинных христиан!

— Джеффри, это просто люди! Такие же, как ты и я.

Мой оруженосец что-то пробурчал, но спорить не решился. Он являл собой преданного слугу и отличного бойца, да и смекалкой с хитростью не был обделён, но его слепая вера и суеверия, которыми он был напичкан доверху, частенько раздражали меня. Хотя я понимал, что он, человек своего времени, мог видеть окружающий мир только через мелкое сито народных суеверий и проповедей священников. Люди в эти времена ходили по земле в трепете и боязни, так как над их головами находились Небеса, а под ногами прятался ад. Отсюда все проявления природы или человеческой жизни могли быть даны только в двух вариантах: рука Божья или искушение дьявола.

На поляне ходили колесом, стояли на руках, жонглировали деревянными шарами. Жалкая одежда циркачей говорила о крайней бедности, так же как и их шатёр, чьи яркие краски давным-давно выцвели и поблекли, а заплат на нём было не меньше, чем на одежде артистов. Рядом с шатром стояла повозка с мешками. Из одного торчал угол струнного музыкального инструмента, из другого свисал широкий пояс, украшенный блестящими металлическими бляхами, а на третьем лежала какая-то ярко-красная одежда. На краю поляны горел костёр, над ним висел закопчённый котёл. Рядом стояла средних лет женщина и деловито помешивала в котле палкой. Поблизости паслась лошадь. Полностью отдавшись тренировке, артисты не сразу среагировали на наше появление, поэтому мне удалось немного понаблюдать за акробатами, совершавшими головокружительные прыжки, и полюбоваться отточенными движениями жонглёра, посылавшего в небо ярко раскрашенные шары. Перевёл взгляд на циркача, раскручивавшего верёвку с грузом на конце… Мать моя! Да это же… Вот ещё один! И ещё! Я удивлённо переводил взгляд с одного узкоглазого лица на другое и никак не мог поверить в увиденное. Китайцы в средневековой Англии! Как они сюда попали? Я понял бы, если бы встретил их… в Константинополе или в Индии, но в Англии… Как их занесло за тысячи километров от своего Китая?

Я повернулся к Джеффри:

— Это же китайцы! Вон те, ты видишь?

Тот не понял причину моего восторженного удивления и невозмутимо ответил:

— Вижу, господин. Не знаю, как они называются, потому что никогда раньше не встречал желтолицых людей, зато видел оливковую кожу мавров и чёрную — эфиопов.

Мой интерес не прошёл незамеченным ни для китайцев, ни для других артистов. Основная их часть тут же подалась в сторону, сбившись в группку у шатра.

«Ишь, как чётко разделились! Мол, они сами по себе, и китайцы сами по себе. Похоже, у этих жонглёров с акробатами уже были проблемы из-за китайцев», — отметил я.

Жонглёр шарами, отделившись от собратьев, юркнул в шатёр. Затем полог откинулся, и на свет вышел самый настоящий гигант с отлично развитой мускулатурой. Одет он был в штаны, похожие на шаровары, и в ярко-зелёную жилетку, выставляя напоказ широкие плечи, выпуклую грудь и чугунные шары бицепсов. Сломанный не раз нос и решительные глаза человека, привыкшего к опасности, говорили о его неукротимом нраве, а прямая, словно рубленая, линия рта придавала его лицу выражение крайней жёсткости. В его движениях и лице не ощущалось той настороженности, которая была у других циркачей, зато чувствовался скрытый вызов. Обежав глазами всех и оценив ситуацию, он пересёк поляну, чуть склонил голову, изобразив поклон, и обратился ко мне:

— Добрый сэр, мы странствующие циркачи. До этого мы выступали с большим успехом в Сент-Олбансе, теперь отправляемся в Мидлтон, где завтра открывается ярмарка. Многие герцоги, маршалы и рыцари единодушно уверяли, что никогда не видали столь красивого зрелища, как наши выступления! — он замолчал в ожидании моей реакции.

Чего этот громила от меня хочет? А главное: чего они все переполошились?! Джеффри, глядя на моё недовольное лицо, положил руку на рукоять меча, как бы недвусмысленно говоря: будет приказ — буду убивать! Хью, даже не пытаясь понять, тут же повторил жест телохранителя, положив руку на топор. При виде решительных действий моих людей кое-кто из артистов начал бросать взгляды по сторонам, намечая себе путь отступления.

— Э-э… как тебя там?..

— Питер Силач!

— Слушай, Питер, а что вы так всполошились?!

— Да все эти китаи, господин, — он небрежно махнул рукой в сторону маленькой группы китайцев. — Многие, увидев их, сразу спрашивают: не являются ли они слугами противника Господа нашего, посланными смущать умы честных христиан? А сколько раз святые отцы были готовы проклясть нас из-за них! Вы не подумайте ничего худого — мы добрые христиане! Ходим в церковь и чтим Господа Бога! А эти… они прибились к нам четыре месяца назад. Поверьте мне, если бы я узрел, что они совершают хоть один богомерзкий обряд, сам бы им головы пооткручивал, как цыплятам!

— Понятно, — сказал я и повернулся к Джеффри: — Отъедем вон к тем деревьям, в тень. Там и устроимся.

— Слушаюсь, мой господин.

Не успел я завернуть коня, как за спиной раздался голос Питера Силача:

— Господин, а с нами как?

— О чём ты?

— Наше искусство требует большой точности и мастерства, мы не можем и дня пропустить, не упражняясь в нём. Отыскиваем какое-нибудь тихое местечко и делаем привал. Если ваша милость не будет против, мы продолжим наши упражнения.

— Продолжайте!

— Благодарю, господин.

По команде Питера Силача циркачи снова рассыпались по поляне. Зазвучала музыка, и разноцветные шары полетели в синее небо. Китайцы, до этого хмуро стоявшие, тоже вернулись к своим цирковым номерам.

Я, усевшись на подстеленный Хью плащ, наблюдал за артистами, а лучник пластал ножом кусок запечённой свинины и ломал хлеб, в то время как телохранитель нёс охрану своего господина.

— Господин, извольте кушать, — сказал Хью.

Я жевал и думал, что китайцы никак не вписываются в мировоззрение местного населения, а потому обречены оставаться изгоями. Но нетрудно было понять, почему Питер до сих пор не избавился от людей, которые приносили ему немало неприятностей. Ведь их внешний вид и необычные номера привлекали толпы зрителей, а значит, и деньги. Взять хотя бы номер китайца с верёвкой, на конце которой было закреплено нечто похожее на очень короткий дротик. В мускулистых руках верёвка то извивалась, как змея, скользя над землёй, то взлетала подобно птице в небо. Двое других китайцев репетировали свой номер на пару. Один играл на какой-то дудке, другой двигался под музыку. Но как двигался! Это было нечто похожее на ушу. Точно! Оно! Моё увлечение восточными единоборствами пусть и было недолгим, но я успел прочитать пару популярных книг и посмотреть несколько документальных фильмов на эту тему. Только поэтому смог понять, что этот каскад акробатических трюков представляет собой базовый комплекс… Как же он называется, этот комплекс? А! Вспомнил. Таолу! Накрутили сюда акробатики и сделали музыкальное сопровождение. А что, впечатляет! Наблюдая за ними, я вскоре заметил, что не только они привлекли моё внимание, но и моя персона их также заинтересовала. Нет-нет да скосит на меня взгляд то один, то другой китаец. Впрочем, на нас время от времени бросали взгляды и все остальные артисты. Проверить на всякий случай, довольны ли эти трое, похожие на наёмников, и не тянутся ли их руки к мечам.

Я во все глаза смотрел на китайца, раскручивающего свою верёвку во всех направлениях. Дротик на конце верёвки метался из стороны в сторону, переходил из одной плоскости в другую, выписывал просто невозможные восьмёрки и петли. Казалось, вот-вот, и он обовьётся или вокруг руки, или заденет землю — но нет! Он продолжал летать около человека как живое, но вполне приручённое существо. Наконец, китаец позволил верёвке намотаться на руку, остановив её стремительное движение. Я подумал, что он завершил свою тренировку, но оказалось, что это не конец. Китаец неторопливо направился к деревьям, по пути сорвав цветок. Закрепил в коре сорванный им цветок на уровне головы человека и пошёл обратно. Отойдя метров на пятнадцать, раскрутил дротик с такой силой, что тот, превратившись в размытое пятно, стал издавать низкий гудящий звук, наподобие шмеля. Я напрягся в ожидании, чем же артист закончит свой номер. И дождался. Дротик молниеносно метнулся вперёд и, пронзив цветок, воткнулся в ствол.

— Ну, прямо Шаолинь какой-то! — воскликнул я, не сдержав восторга. — Молодец, китаец!

Артисты начали собираться у костра. Я понял, что больше ничего интересного не будет, и, сказав: «Джеффри, Хью, ешьте», — откинулся на траву и задремал.

Открыв глаза, я увидел, что вся труппа, за исключением китайцев, сидевших отдельно, расположилась в живописных позах вокруг костра с кружками в руках. Время от времени чья-нибудь кружка поднималась в воздух, и тогда женщина, стоявшая за спинами циркачей с большим кувшином в руках, наполняла её. Груда пустых мисок и лежавший на боку опорожнённый котёл довершали картину конца обеда.

Нам пора было ехать дальше.

Только подошёл к коню, как услышал за спиной голоса. Обернулся. Шум был вызван препирательством Питера Силача с китайцами, которым тот преградил дорогу к нам. Джеффри тут же оказался рядом со мной, сомкнув пальцы на рукояти меча. Хью с топором в руке встал слева, чуть позади меня. Неожиданно гигант издал вопль и рухнул на траву, прижимая руки к животу.

«Чёрт! Неужели ножом ткнули?!»

Эта мысль исчезла, когда я увидел, что один из китайцев низко кланяется поверженному гиганту. Потом все трое аккуратно обошли его, направляясь ко мне. Ни у одного из них ничего похожего на холодное оружие не было.

«Видать, один из них здоровяка в нервный узел ткнул! Мастер ушу, блин!»

Китайцы остановились перед нами и низко поклонились. Затем один из них упал на колени, ещё несколько раз поклонился, касаясь лбом травы, и сказал, не поднимая глаз:

— Добрый господин! Могу ли я, ничтожный червь, обратиться к вам?

Первое, что я почувствовал, было удивление. Китаец великолепно говорил по-английски. Второе чувство — любопытство. Мне было до жути интересно, что же китайцам от меня нужно.

— Говори!

— Меня зовут Лю Синь. Я владею пятью языками, умею играть на духовых и струнных инструментах, а также в шашки, шахматы и го. Умею читать, писать и поддерживать разговор на различные темы. Знаю лечебные травы и в случае болезни могу приготовить нужные настои и отвары. Я хотел спросить у доброго господина: откуда вы знаете о нашей стране, Китае?

Длинный список достоинств произвёл на меня впечатление хотя бы потому, что я всегда с уважением относился к людям, знавшим иностранные языки. А тут целых пять!

— Хм! Откуда знаю? — я покосился на своих спутников, думая, как соврать половчее, и вдруг сообразил. — У аббата, в одном монастыре, книга о путешествиях в другие страны была. Хм… Мы с ним её как-то смотрели… Так там было и про Китай. Пекин — столица вашей страны. Э-э… империи. А может… ещё и не столица. Рисовые поля. Монастырь Шаолинь. Ушу… Южный и северный стили… Китайские зонтики. Порох… Ещё бумагу вы придумали… Шёлк. О, вспомнил — Великий шёлковый путь! От вас в Индию. Вроде на вас ещё монголы наехали… э… напали. Или… нет. Точно не помню.

Теперь пришла очередь удивляться китайцу:

— Вы читаете такие умные книги, добрый господин?!

— Э-э… Не то чтобы читаю… В общем… Можно сказать и так.

Опять удивил человека. И кто меня за язык тянул!

— Господин, покинув пределы республики Флоренции, мы не встретили ни одного человека, который хоть что-то слышал о нашей родине.

— Хм! Бывает…

— Милостивый господин, не смею терзать ваш драгоценный слух своей просьбой, но всё же позвольте мне её высказать, — китаец снова уткнулся лицом в землю.

— Хватит кланяться! Говори!

— Возьмите нас к себе на службу, достопочтенный господин.

Рядом прозвучал короткий смешок моего оруженосца, такие же смешки раздались среди артистов. Я уже был достаточно осведомлён о социальной лестнице Средневековья, чтобы понять, чем это вызвано. Дело в том, что бродячие артисты в Средние века стояли лишь на ступеньку выше, чем воры и бандиты. Естественной реакцией дворянина на наглую просьбу циркача было бы отдать приказ высечь забывших своё место «слуг дьявола», но я был новым рыцарем, не вписывавшимся в жёсткие рамки знатного происхождения и не соответствующим понятиям рыцарского кодекса. К тому же мне было интересно, что же они во мне такого нашли, чтобы вот так взять и попроситься в услужение.

— Почему ты считаешь, что вы мне нужны?

— Я могу быть переводчиком, так как из пяти языков, которые я знаю, — три европейских. Английский, французский и итальянский. Ещё я неплохой врач. Могу грамотно составить и написать письмо.

— А остальные что умеют?

— Мои братья могут служить не только в качестве слуг, но и охранников. Они отличные бойцы. Старший мой брат мастер ушу, средний — мастер клинка.

Некоторое время я ещё его спрашивал, и того, что услышал, было вполне достаточно, чтобы взять их в услужение. Их способности могли мне очень пригодиться. А ещё я знал, что медицина у китайцев в те времена была на голову выше, чем у европейцев. Все трое разбирались в травах, умели лечить колотые и резаные раны, переломы и растяжения.

Если всё так, как он говорит, то для меня китайцы станут вроде спрятанного в рукаве кинжала.

— Так вы, значит, братья? И средний брат, говоришь, мастер клинка? Не очень-то он на него похож!

— Господин, поверьте мне, он был офицером в императорской армии.

Мне бы поинтересоваться, почему он был офицером, а теперь стал циркачом, но мои мысли уже неслись вскачь.

«Профессиональный военный! Класс! То, что надо!»

— А почему именно ко мне вы хотите пойти на службу? Разве до меня мало вы встречали благородных?

— Добрый господин, встречали. Но вы первый, кто знает о нашей стране и отнёсся к нам без предубеждения.

— Ты, похоже, меня убедил. Я беру вас!

Любой совершённый поступок, как хороший, так и плохой, имеет последствия. Если в большинстве случаев они проявляются со временем и не всегда сказываются на людях, которые совершили этот поступок, то в моём случае последствия не заставили себя долго ждать. Катализатором столь бурной реакции на мои слова стал Питер Силач. Оскорблённое самолюбие, дикая злоба и слепая уверенность в своей силе затмили его разум, дав волю животным инстинктам. Подобной вспышке могла быть только одна причина: деньги, которые приносили ему китайцы. Только из-за этого он их терпел, как и связанные с ними проблемы. А тут они взяли и заявили, что уходят. Всё это тут же вылилось в его диком рёве:

— Они не уйдут! Я выпущу им кишки!

Он бросился в шатёр и тут же вернулся с длинным широким ножом в руке. Встретив мой взгляд, зло осклабился и вызывающе рубанул клинком воздух. Ещё четверо циркачей метнулись в шатёр, и через несколько мгновений я увидел окованную железом дубинку и три острых длинных ножа. Вооружённые артисты умело выстроились полукругом за спиной вожака, готовые броситься на нас, словно обученные псы, ждущие только команды «фас!». Не знаю почему, но особого страха перед ними я не чувствовал, только возбуждение и злость к противнику, словно перед обычной дракой. Правда, при этом ещё подумал:

«Вы, господа артисты, не так просты, как кажетесь. Не удивлюсь, если узнаю, что временами вы подрабатываете на дорогах убийствами и грабежами!»

Джеффри и Хью, не сговариваясь, сделали шаг вперёд, заслонив меня. Напряжение росло с каждой секундой. Все ждали только моих слов. И я их сказал:

— Пусть твои братья, Лю, продемонстрируют своё мастерство. Надо же мне знать, кому я собираюсь доверить свою жизнь!

Этого никто из циркачей не ожидал, а в особенности Питер Силач, считавший, что опасность может исходить только от нас. Один из китайцев выхватил из-за пазухи дротик и метнул его. Раздался свист рассекаемого воздуха, и дротик вонзился в глаз артисту, заставил того пошатнуться, выронить нож и прижать руки к окровавленному лицу. Дикий вопль, полный боли, прорезал воздух не хуже пароходной сирены. Почти одновременно второй китаец подбежал к врагам, подпрыгнул и провёл высокий прямой удар ногой в голову жонглёра. Тот рухнул на спину. Дубинка, вылетевшая из его руки, упала на траву.

Понесённые потери резко охладили пыл остальных циркачей, заставив их отступить на безопасное расстояние, но никак не подействовали на их вожака Питера Силача. С диким рычанием он бросился на мастера летающего дротика.

Схватка была короткой и жестокой. Китаец нырнул под руку с ножом и выбросил вперёд кулак. Движение было настолько быстрым, что показалось смазанным. Удар достиг горла и подобно молоту смял плоть. Не успел я и глазом моргнуть, как мастер снова нанёс удар в то же самое место. Питер Силач, выронив нож, схватился руками за горло и упал на колени. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, а из горла раздавались звуки, напоминающие булькающее хрипение. Он стоял так несколько долгих секунд, потом по его телу пробежала судорога, и он рухнул лицом в траву. Неподалёку подёргивался в агонии ещё один циркач, получивший удар в лицо летающим дротиком.

Мне в голову не могло прийти, что демонстрация боевых качеств китайцами выльется в кровавую бойню. Видно, в отношении циркачей к китайцам было нечто большее, чем обычная неприязнь к чужакам. Эта яростная и жестокая схватка была не простым сведением счетов, а скорее диким всплеском ненависти, долго копившейся, чтобы затем одним махом выплеснуться, ударить по людям кровью и болью. Как бы то ни было, именно я дал толчок тому, что произошло на поляне. Я смотрел на неподвижное тело гиганта, ничком лежавшее на траве, на бесстрастные лица китайцев, на сбившихся в кучку испуганных до дрожи в коленях артистов и думал, что, наверно, никогда не пойму ни этих людей, ни этого времени.