33. Непрощённые

Рано утром меня поднимает звонок от мамы:

— Отец умер. Приходи.

У меня на выходные осталась внучка. Бужу маленькую заспавшуюся детку, и мы шагаем по пустым улицам. Самое начало пандемии. Улицы и в будние дни безлюдные. А утром город словно вымерший. Из дома выходить можно в крайних случаях. У нас крайний.

Папа лежал уже несколько месяцев. Умирал.

Едва живого, исхудавшего, мы выцарапали его из психушки домой. Мама почти кричала врачу:

— Вы его здесь убьёте.

Зрела его болезнь давно или стресс с заключением в закрытую зону для маньяков привел к резкому росту раковых клеток, можно только гадать.

Первое время после больницы папа воспрял духом. Встречался со мной на улице, когда я передавала ему его любимый зеленый лук с дачи, шептал мне как заговорщик:

— Пойдем в дом, этих нету...

С «этими» я предпочитала не пересекаться.

Мама меня тогда отбрила с моими дачными пакетиками:

— Нечего нам тут возить... Мы не нищие.

Поэтому передавала отцу, пока он не слёг. В нашу предпоследнюю встречу, уже лежачий, встретил меня привычно ехидным, каким-то радостным выкриком:

— Чё, Кирюха-то женился, да?

Но наткнулся на мой взгляд и замолчал. Нет, никто с возрастом не становится ни умнее, ни добрее. С возрастом дурак может стать лишь старым дураком.

А в последнюю нашу встречу мы уже не разговариваем. Папа ни с кем больше не разговаривал. Ушел в себя. И замолчал. Я подхожу к нему и пытаюсь погладить, протягиваю руки, и он смотрит на меня с какой-то надеждой в глазах. Хочет, чтобы я погладила? Но у меня не получается. Не могу даже сейчас. Это с тётей я сидела рядом по много часов, гладила и утешала. Забирала часть её боли на себя. Мои руки всегда это умели. С папой не могу. Его вечные насмешки, издевательства, так любимые им прилюдные унижения — всё это стоит между нами стеной. Непреодолимой. Я больше не обижаюсь на него. Но и обнять не могу. «Словно руки сломали», — вспоминаю.

И вот папа умер.

Скорбеть некогда. Маршрут отработан: вызвать врача, труповозку, вымыть пол в направлении к выходу, получить справку о смерти, разрешение на выезд — это ограничение пандемии, заказать гроб, цветы. Последние годы я только и успеваю хоронить родных. Бабушка. Тётя. Папа. И всякий раз к моменту их смерти почти готова. Потому что лучше умереть побыстрее, чем лежать и страдать от болей без надежды на выздоровление. Но, думаю, у них была бы другая точка зрения.

Везём в родной посёлок. На наш семейный пятачок кладбища. Там они собрались все: бабушка, её два сына и дочь, дед. Папа будет здесь последним.

В посёлке похоронами руководит двоюродный брат. Поминки проходят в его доме. Большом и красивом. Благоустроенном. Брат хорошо развернулся. Окреп. Забогател.

Возвращаемся домой на моей машине. Я за рулём. Мой родной брат, он прилетел на похороны, сидит на пассажирском рядом и раздражается. Ему непривычно, что баба за рулём. Я всё, по его мнению, делаю не так. Торможу, когда нужно ускоряться. Ускоряюсь, когда нужно тормозить. Долго терплю. Но наконец взрываюсь. И он затыкается.

Брат с женой не развелись после скандала. Его любовница обнародовала их связь и наличие общей дочери. Его дочку зовут Лариска. Как нашу первую собачку. Говорят, девочка очень похожа на всех нас. Брат пытался отнекиваться. Но экспертиза ДНК, назначенная судом, закрыла вопрос. Его жена решила не разводиться. Она прекратила общаться со всеми нами. Отгородилась от семьи. Перенесла свою злость на людей, ни в чем перед ней не виноватых. Переадресовала свою злость? Но сохранила брак. Каково сейчас живется брату? Мы не говорим об этом. У нас не принято. Но можно догадаться, что он годами заслуживает прощение. И заслужит ли?

И еще чувствую, что мужское в нем уязвлено. Он потерял право первого голоса в своей семье. И сейчас пытается верховодить мной? Хотя бы в малом — в управлении машиной. Глупо. И жалко.

Всё это время мы с сестрой старательно не замечаем друг друга. Не общаемся. И никто не делает попыток поломать этот лёд между нами. Думаю, это уже и не лёд. А бетонная стена.

Мама все эти дни вынужденного общения даже не пытается напоминать мне, что я обязана простить. Ради себя обязана. Потому что непрощение грозит мне болезнью и смертью. Так она говорила, пыталась манипулировать в первые месяцы.

А мне прощать некого. Прощают тех, кто обращается за прощением. Кто его просит. У меня никто не просил прощения.