Глава 3

Если бы Анна была чуть более прозорливой, она смогла бы заметить, что жалобы мужа однообразны и как будто надуманы. Привыкшая доверять людям, она беззаветно верила в его плохое самочувствие. Но однажды пришлось немного усомниться в правдивости его слов. Случилась это как-то вечером, когда Анна сидела у зеркала в своей спальне, а Дарья стелила постель.

Служанка эта, много лет в доме прислуживала. Знала, ещё жену покойницу. Иной раз упоминала её добрым словом, а когда и про строгость расскажет и перекрестится скорее. Вроде как, плохое, не стоит припоминать. Сама Дарья, о возрасте своём сильное сомнение имела, но на вид лет сорока пяти. Крупная, в просторном платье, подпоясанном передником, она, когда заходила в комнату, то сразу занимала много места. Или покои малы, или Дарья велика, да только рядом с ней тесновато казалось. Черты её не слишком приметные. Щёки всегда в румянце, будто в жару, глаза — словно щёлки, губы — точно нити.

Много лет Дарья, над слугами какие есть, главной стоит. Хозяину прислуживала самолично. Как женился Бердяев, так и Анне порой приходила в помощь. Хотя Анна от личных слуг всегда отказывалась, но Дарья не слушала. То постель приготовит, то воды студёной для умывания принесёт. Нравилась Дарья Анне, да и той Анна до души пришлась.

Считай, с первых дней подружились.

Стелет Дарья постель и рассказывает:

— Вон давеча, Сергей Фомич как умаялись, с чего только — не пойму. Пришел на задний двор, кур покормил, что там, две жмени кинул, а уже умаялся. Я ему говорю, с чего это вы барин умаялись, ведь ничего не делали только с постели в стали. А он мне, цыть, говорит. Не твоё, говорит, Дарья, дело. Сказал, умаялся, значит так и есть.

Анна, улыбнулась:

— Ну и пристанешь ты. Я вон тоже вчера вроде по саду походила, да немного слив нарвала, а устала. Пришлось прилечь отдохнуть. Силы-то потратила.

— Так вы, полно корыто слив натянули, с этого и устать не жалко. Я когда за фруктой полезу так и сама прилечь бы рада. А Сергею Фомичу с чего умаяться?

— Да что-то он в последнее время, часто на здоровье стал жаловаться. Я уж и волнуюсь. Нехорошо это. Ему бы поберечь себя нужно, а он всё в работе. Да разъезды эти, до добра не доведут. Жарко сейчас, нужно бы остеречься. Вон как солнце палит.

— Не знаю, не знаю. Я никакого нездоровья в нем не замечаю. Кушают, как надо, да и наливками не брезгают. А как Афанасий Петрович пожалуют, то так и держи обоих. Ну всё, пойду я. Добрых снов барышня, — Дарья подхватила бельё и вышла.

Несколько минут ещё, Анна сидела у зеркала, но мысли остановились на том, что сказала Дарья. Ведь не случайно служанка подметила, странное поведение Сергея Фомича. То, чего Анна не замечала совсем. Теперь только, задумалась. Она вспомнила его жалобы и застолья, что муж устраивал в честь визитов Чамкина. Ведь правда, не станет человек в нездоровом состоянии рисковать, ради нескольких рюмок. Что же это тогда, как не легкомысленное пренебрежение и без того слабым здоровьем. То, что он лукавит — это ясно. Но вот, для чего Сергей Фомич сказывается больным совсем непонятно.

Так думала Анна, когда в коридоре послышались шаги:

— Барышня, барышня, Анна Михална, с хозяином что-то плохо, — выкрикивала Дарья.

Анна вскочила, да так не расчёсанная, в ночной сорочке, выбежала в коридор.

— Что ты говоришь? — Анна ринулась вслед за служанкой.

Сергей Фомич лежал на кровати, без сознания, широко раскинув руки. Лицо его покрывали капельки пота, и рубашка была мокрой.

— Быстро пошли за доктором, — скомандовала Анна.

Она присела на постель и положила руку мужу на лоб. Горячий.

— Принесите воды и полотенце, — крикнула куда-то в открытую дверь.

В доме началась суета. Дарья с тазом пришла, сразу к делу. Смочила полотенце и на голову Бердяеву положила.

— Вы бы, отошли маленько, барышня, — строго сказала она, — а ну как, болезнь заразная. Не дай Бог.

Анна встала и отошла в сторону. Слишком хорошо, по визитам в богадельню, она знала, что такое заразная болезнь. Она боялась этого, но велика была тревога за мужа. Теперь, Анна корила себя за то, что усомнилась в его состоянии. А если эта болезнь, медленно им завладевала? Что если, ему нужно было помочь тогда, когда он жаловался? Но ведь и доктор приезжал. Значит неспроста.

Пока она думала об этом, послышались громкие шаги. В проёме показался Фёдор.

Он подошел близко к кровати и склонился над Бердяевым. Несколько мгновений он смотрел так, будто делал это в последний раз. Хмурый, сосредоточенный. Он словно замер.

Анна тоже замерла, она не могла сдвинуться с места.

— Что с ним? — не отрывая взгляда от Бердяева, хрипло произнёс Фёдор, — я слышал, за доктором послали.

— Я не знаю, — тихо ответила Анна.

Фёдор обернулся и осмотрел её с головы до ног. И тогда только она вспомнила, что стоит в ночной сорочке.

— Ах ты, Господи, — запричитала Дарья, — барышня, вы бы оделись.

При слове барышня, Фёдор перевёл взгляд на Дарью, а потом снова на Анну.

— Барышня? — повторил он.

Анна, услышала это, уже из коридора.

* * *

В эти дни, когда Сергей Фомич лежал в лихорадке, Анне пришлось, чуть более близко познакомится с его племянником. По возможности, она, старалась меньше с ним сталкиваться, но встреч, всё равно было не избежать. Анна решила не вспоминать прошлого, важно то, что есть сейчас. А сейчас, этот человек, так же как и она, обеспокоен здоровьем Сергея Фомича, вполне искренно старается быть полезным.

Поначалу настороженная Анна замечала, не такой Фёдор, каким хочет казаться. Возможно, даже совсем другой, но какие-то обстоятельства жизни, наложили отпечаток дерзости и непримиримости на его поступки. Резкость, оказалась, выдающейся его чертой. Даже самые обычные фразы Федор, будто не мог произносить иначе. Спустя пару дней, стало понятно, что неприязнь, которую он вызывает изначально, проходит после того, как узнаёшь его чуть больше. Она, если не исчезала, то немного утихала, при виде его стараний. Но, в конце концов, она, неприязнь эта, вовсе пропала, а место её заняло необычайное любопытство. И ещё, желание узнать больше, этого странного человека.

Вскоре, затяжные визиты Фёдора и вовсе перестали настораживать Анну. Пару раз они даже обменялись несколькими фразами касательно здоровья Сергея Фомича. Сам он, тем временем, быстро шел на поправку. Капли и примочки своё дело делали, доктор хвалил Анну за хороший уход. Болезнь как пришла, так и ушла. Вскорости Сергей Фомич был уже на ногах.

День, когда это произошло, был не слишком жарким. Анна вывела мужа на веранду и помогла усесться в кресло, сама на скамеечке присела рядом.

— Я уже забыл, как небо выглядит, — улыбнулся Сергей Фомич.

Анна улыбнулась в ответ и открыла книгу, которую читала мужу пока он не вставал. Она только хотела начать, когда из-за деревьев показался Фёдор.

— Уже выходите? Правильно, не стоит пропускать хорошие дни. Лето на убыль, — он поднялся по лесенке и поздоровался. Сергей Фомич, было, слегка нахмурился, но потом сказал:

— Анна, позволь представить тебе Фёдор Михайлович Пашин, мой племянник.

— Да мы уж знакомы, — улыбнулась Анна, — Фёдор Михайлович навещал тебя, пока ты в жару лежал.

— Вот как? — Бердяев постарался скрыть удивление.

— И в город ездил за микстурами, что Василий Савельевич прописали.

Тут уж Бердяев и вовсе смутился. Видно не ожидал такой заботы от племянничка.

Лето тем временем, последние деньки отмечало. Вскоре, предстояло собирать ранние сорта яблок, чтоб не переспели, но пока, затишье. От перемен в погоде и день сбора зависел. Все ждали, того, первого дня, когда пора будет урожай собирать.

В прошлом году Анна в саду работала, чуть не наравне со всеми. Крестьяне хозяйку уважали, не ветреница, мол, и не жеманница, говорили промеж собой. Да и в работе впереди всех, к вечеру знай рубаху отжимай. А если и строга когда, так по делу. Поначалу с удивлением смотрели на работящую барышню, потом привыкли, как за свою считали. Перед ней никогда не лукавили и не таились. А если кто и смотрел косо, так только потому, что не заругаешься, иной раз и не спошлишь, не полагается, мол, барышня рядом.

Урожай начали собирать в конце августа, в самые последние денёчки. Сад, будто ожил. Повсюду голоса. Лошади, телеги. Люди, корзины. И яблоки, много яблок.

И Анна здесь. В рубахе и сарафане крестьянском, голова косынкой обвязана, она становилась на лесенку и снимала чуть недозрелые плоды. Работа эта не казалась тяжелой, хотя к обеду уже ни рук, ни ног не чувствовала. Уставала очень, но усталость эта, ничто по сравнению с тем удовольствием, какое получала. В порыве азарта, Анна собирала столько яблок, что крестьянки, которые работали рядом, подначивали и смеялись, мол, всю работу за них выполнила.

— Вы барышня, никак весь урожай хотите без нас собрать? А нам что же, ничего не останется? За вами не угонишься, — кричала с другой стороны дерева, шустрая бабёнка Катерина, — вон глядите, даже мужики не поспевают, она кивала в сторону, где работали мужчины.

Оттуда всегда отвечали.

— Это вы чевой-то там на нас? Поговори Катерина, мы вон полну телегу уже нагрузили, а у тебя только три корзины как я погляжу. Ить, какая шустрая, чтобы мужики меньше баб собирали, не бывать тому, — покрикивал Прохор, худой, весь в морщинах мужичёк.

— Ой, ой, глядите, обиделись, — Катерина не унималась и подначивала Прохора, — наша телега уже полнёхонька отъехала, а ваша всё стоит ни как не наполниться. От и даёшь. Глядите барышня, хотел нам три корзины насчитать, а у самих ещё телега не наполнена.

Анна улыбалась этим добрым перебранкам, весело с ними и работа спорится. А то, бабы песню затянут, мужики подпоют и такая благодать в сердце, не нарадуешься.

А однажды, как-то обернулась — Фёдор, тут же, неподалёку яблоки собирает. Удивилась Анна и тоже усмехнулась. Странный мол. Хотя, что тут странного? Ведь сама она яблоки собирает, а он, что же, не может?

Иногда, из-за листвы, быстро глянет на Федора. Любопытно. А порой, когда крестьяне и вовсе расхохочутся и Анна смеялась с ними, так и Фёдор туда же. Совсем тогда, не казался уже страшным и угрюмым, как вначале. Вроде, простой человек и веселью не чужд. Глядит Анна меж ветвей, когда и снова хмурый очень. Снимает яблоки, а сам задумается. Про что думает? Лицо его, даже серым делается. Или это тень от ветвей так ложится?

Каждый день — все в саду. Только Сергей Фомич, как выздоровел, сразу по делам уехал. То за одним, делом, то за другим.

* * *

— Федяша, Федяша!

От неожиданности Фёдор вздрогнул и обернулся. Большое яблоко выскользнуло из ладони и полетело вниз. Меж деревьев, Фёдор увидал пацанёнка лет пяти.

— Федяша, куда ты подевался? — послышался, совсем близко ласковый, женский голос.

Фёдор спустился с лестницы и посмотрел в ту сторону, куда юркнул мальчишка. Несколько женщин суетились у телеги. Мальчик подбежал к ним, одна из них подхватила его на руки и стала что-то весело спрашивать. А он смеялся и жмурился в ответ.

— Федька, от пострелёнок, куда уже бегал? Я тебе, что сказала делать? Корзину принести, а ты что? — Катерина вместе с другой женщиной укладывала корзины на телеге и погрозила мальчишке пальцем.

Но Анна, на руках у которой сидел Федя, заступилась:

— Не ругайся Катя, ведь он мал, корзинки тягать. Пусть побегает, что ещё ребёнку делать. Гуляться, да яблоки есть. Правда Федяша? — и она стала щекотать мальчишку, а тот заливисто смеялся.

Вся эта сцена, женщины, мальчик и сад, какое-то давнее воспоминание промелькнуло в голове у Фёдора. Он безотрывно смотрел на Анну, что держала на руках мальчишку. Волосы её слегка растрепаны, выбивались из платка, тёмные пряди падали на лицо. Среди крестьянок с босыми ногами и коричневыми от загара лицами, в простых рубахах и юбках, она стояла, так похожа на простолюдинку, но другая, маленькая и утончённая. Эти её волосы, и сарафан всё какое-то родное, знакомое. И румяное от работы и смеха лицо её показалось милым. Тёплый взгляд, и ребёнок на руках, всё это почему-то всколыхнуло, далёкие глубины памяти Фёдора. Несколько мгновений он наблюдал за женщинами, а потом снова полез на лестницу и стал дёргать яблоки.

Только мысли теперь унеслись в прошлое. Он вспомнил Петербург и свою жизнь там. Друзей и женщин, с которыми был. Погромы, что устраивали. Пьянки и похмелья. Работу, какую ненавидел. Всё это — далеко. Будто, не с ним происходило.

А потом он снова услышал смех Анны и слова:

— Федяша, не ходи далеко. Видишь, маманя твоя ругается.

Голос её, словно голос из прошлого, заставил содрогнуться всё естество Фёдора. Он как тогда, в пять лет, почувствовал себя мальчишкой. Как тогда, услыхал родной голос.

Чувства, что встревожились в его душе, накатили с такой силой, что Фёдор спустился с лестницы. Оставил всё и ушел. Он отошел подальше, в тень деревьев, сел под яблоней и опустил голову на руки.