Часть 7. Глава 1

После развода с Софьей Синицыной, Алексей Верёвкин много играл. А потом, от осознания количества проигранного, много пил. Отступные, полученные от отца Сонечки, быстро закончились, ведь игра шла не на сотни, а порой на тысячи. Ощутив себя богатым человеком, Алексей, стал вести себя, как богатый. Делал рисковые ставки и в конечном итоге поплатился всем. После того как проиграл всё и еще должен остался, кредиторы каждый день стучали в двери и окна, Алексей понял, что лучшим выходом будет, исчезнуть. Затеряться. И тогда, возможно, его перестанут искать.

С другой стороны, не хотел уезжать из города, ведь здесь он знал всё и обо всех. Тут можно, оставаясь не узнанным, но при этом быть в гуще событий. Для осуществления задуманного, Алексею пришлось опуститься, почти на предпоследнюю ступень общества. Он — стал извозчиком.

Отрастил бороду, надел серый кафтан, шапку извозчика и на последние монеты арендовал пролетку. Сначала всё шло довольно туго, грошей какие он зарабатывал только, только хватало на скудное пропитание и угол, что снимал в обшарпанных номерах мадам Берты. Но там, он был не один. Пара собратьев по ремеслу, так же квартировали у мадам и вскоре, все они собрались в небольшую компанию. За разговорами по вечерам у кого-то в комнате, сговорились сколотить шайку и обирать богатых, запоздалых гуляк.

А компания подобралась самая подходящая.

Гаврила — грубый морщинистый старик, всю сознательную жизнь провёл на козлах. С юности считай. Многое повидал. Страшной ненавистью ненавидел седоков своих. Особенно тех, кто сапогом пнёт в спину или затрещину отвесит, ежели чего не понравится. Говорил Гаврила, мол, так и хочется кого-то из них кнутом перетянуть или шибануть, так чтобы дух вон.

Сенька — худощавый малый, с лошадьми виртуозно управлялся. Когда-то служил на графской конюшне, но, после того как пала любимая лошадь графа, он так Сеньку отмутузил, что тот еле ноги унёс. С тех пор, ненавидит графов и князей и других важных пассажиров.

Комнаты их, стояли в доме обособленно, на втором этаже пристройки. Вход туда — отдельный, так что для черных дел, самое то получалось. Если спрятать чего или кого, как раз подходяще.

И стали они втроём, промышлять разбоем. Старались все дела, какие есть обговаривать, осторожничали, в руки полиции, дабы не попадаться. Грабили по ночам, но старались только пьяных, чтобы ни один, узнать не смог. Тем более, когда запоздалый гуляка с борделя выходит, потом и не упомнит, где перстенёк или часики потерял. До членовредительства старались не доводить, ведь это уже по-другому при поимке может сказаться, а мелкие кражи не такими тяжкими считаются.

С утра до вечера, на центральном вокзале клиентов поджидали, а как темнота на город надвинется, так под борделями и трактирами промышляли. Дело верное, ни когда ещё осечки не бывало. Договаривались так, чтобы не сразу в один вечер всем. Остерегались.

И тогда у Алексея, снова деньги появились. Только тратил их, уже в трактирах да забегаловках всяких.

Стоит как-то Алексей у входа в центральный вокзал. Вот-вот должен поезд подойти. У вокзала всегда копейку заработаешь, не то, что где-то, поэтому и толклись тут всё время экипажи разные.

Тут у парапета, барышня рукой махнула:

— Извозчик!

Подъехал Алексей:

— Куда изволите ехать?

Глянул на барышню и тут же, в ворот голову вдавил. Это же, сестра жены его бывшей. Вот ещё не хватало. А она, уже в пролётку сесть успела.

— Улица Верхняя, 12, - говорит.

Стегнул Алексей коня и поехал. Едет не слишком быстро и раздумывает, ведь это она виновата, что с Сонькой развестись пришлось. Сейчас, жил бы не бедно. Хоть Сонька денег не слишком давала, но всё же, в чистоте и при светском приличии. А теперь что, приходится извозчиком быть, да разбойничать. А ведь всё из-за неё. Из-за этой. И неожиданно, просто из неоткуда родилась у Алексея мысль, что нужно бы отомстить, или хотя бы, напугать, чтобы до конца жизни, помнила она Алексея Верёвкина. Так и решил. Поехал он, в сторону своего обитания.

— Вы барышня, не будете возражать, если по дороге заеду к дочери больной, она у меня весь день голодная сидит, пока не привезу чего поесть.

— Как же так? Ребёнок сидит голодный? Ну конечно заедем. А чем она больна?

— Да не знаю я. На дохтора денег нет. Слабая такая, да худеет всё. Может от плохой еды, а может ещё от чего.

Подъехали. Анна говорит:

— А можно и я с тобой зайду?

На то Алексей и рассчитывал. Знал, что добренькая и повсюду со своей добротой суётся.

— Можно, только вам не слишком понравится. Не чисто у нас.

— Ничего.

И она пошла за Алексеем по заплеванной лестнице.

А когда в комнату вошли, он набросился на неё и руки назад заломил, да верёвкой, что прямо у входа на гвозде висела, связал. Она и пискнуть не успела, как он рот зажал, да тряпкой завязал. Толкнул на деревянную койку.

— Ну, теперь разбогатею. Твоими руками обеднел, твоими и обратно вернусь.

И вышел вон.

* * *

Некоторое время Анна не могла сообразить, что произошло. Потребовалась несколько минут, чтобы осознать — её похитили. В руках боль, от впившейся верёвки. В голове сумятица. Анна старалась начать соображать, но не могла привести в порядок мысли.

Огляделась. Тёмная комната около пяти аршин в длину и в ширину. Глиной замазанные стены. Кое-где эта грубая замазка, выпала из щели обнажая полые дыры. По углам гроздья паутины с черными пауками. Дощатый пол с уличной грязью. Дверь, в которую меж досок можно просунуть палец. Маленькое, почти под потолком окно, едва освещающее комнату неровным дневным светом. Из мебели, подобие кровати с засаленным от грязи, пота и жира соломенным тюфяком, невысокий стол, сколоченный из трухлявых досок и табурет. В углу зловонное ведро.

Стоял тяжелый запах, от него, тошнота подкатила к горлу. Анна старалась сдерживаться. Она попыталась встать, но ноги связанные очень туго оказались привязаны к краю кровати. Анна дёрнула верёвку, но попытка эта показала, что дергаться бесполезно. Тогда она стянула тряпку, что закрывала рот и нерешительно крикнула:

— Помогите.

В ответ ни звука. Анна крикнула ещё несколько раз. Ничего. Она села и попыталась дотянуться до лодыжки, на которой завязан плотный узел, но верёвка оказалась скручена так, что развязать её можно было, только за кроватью. Пока она пыталась исхитриться и туда дотянуться, вдалеке послышались шаги. Анна сидела посреди кровати и смотрела на дверь. Она боялась проронить хоть звук, ведь неизвестно кто это идёт, может быть, её похититель. Но шаги остановились чуть раньше, и кто-то стал отпирать дверь неподалёку.

— Помогите, — несмело крикнула Анна, но потом чуть громче повторила, — Помогите, прошу вас.

Звуки стихли. Человек, явно прислушивался. Анна позвала на помощь снова. Кто-то подошел к двери, и Анна увидела сквозь щель маленький глаз и морщинистую кожу вокруг него.

— Ты чего там делаешь? — старческий голос показался вовсе не злым, Анна решила, что этот человек непременно ей поможет.

— Меня похитили, прошу, помогите, пожалуйста. Позовите полицию.

— Э нет, полиции ту ещё не хватало, — голос старичка отвечал даже весело как-то, — Ты милая, не кричи, и не балагурь, а то Лёшка и прибить может, он такой. Злющий. Сиди тихо и выполняй всё, что прикажет. Может и пронесёт тебя. Выкупом отделаешься.

Этим словам, сказанным так весело, Анна испугалась по-настоящему. Если тут, все заодно, то кричи не кричи, всё равно ни кто не поможет.

Прошло, по всей вероятности, несколько часов, в комнате потемнело. Даже свет луны не попадал в окно. Анна лежала в забытьи и чувствовала, как ноет всё тело. Если бы не солома в тюфяке, совсем туго бы пришлось. Наконец снова, послышались шаги. В соседней комнате скрипнула половица. Голоса. Разговор, явно весёлый. Потом шаги. Ближе. Щелкнула задвижка и дверь отворилась. При свете тусклой горелки двое вошли в комнату. Анна делала вид, что спит.

Они подошли и осмотрели её.

— Кто это? — по голосу, тот старик, что заглядывал в щель.

— Сестра моей бывшей жены. Это она, подлюга увела Соньку. Теперь пусть помучается. Почувствует как тут, в трущобах живётся.

— Ты Лексей, не дури. Это ж похищение. Каторга, как пить дать, светит. А она, видать, барышня не из бедных. Ищут её, видать. С фонарями ищут.

— А ты не гунди. Я хочу деньги за неё затребовать, пусть расплачиваются теперь.

Анна застонала и они затихли.

— Ты бы ноги отвязал ей, а то ведь не на ведро сходить. Она ж ведь баба.

— И то верно.

Анна почувствовала, как ноги её распутали. Потом они вышли и снова в соседнюю комнату. Там, тихо беседовали. Анна приоткрыла глаза и привстала. Тошнота снова подкатила к горлу, и теперь уже не могла сдержаться. Анна бросилась в сторону ведра и только, только успела. В судорогах она стояла над этой зловонной посудиной и чувство омерзения, которого никогда ещё в жизни она не ощущала, пронизывало всё тело. Потом она снова легла на тюфяк. Губы пересохли, и страшная жажда заставила почти закричать:

— Воды. Дайте воды, прошу вас.

Разговоры за стеной стихли, через минуту дверь отворилась и снова лучина осветила комнату. Вошел Алексей, в протёртом и измазанном в грязи кафтане. Он зло посмотрел на Анну и усмехнулся:

— Что, не нравятся квартирка?

— Дай мне воды, прошу.

— Я дам тебе воды, не бойся. Но, за каждую кружку, ты заплатишь мне, — он задумался, — ну хоть, десять тысяч.

— Я согласна, — ответила Анна.

— Раз согласна, — пиши расписку, — кружка воды десять тысяч, — кусок хлеба пятнадцать. Так что рассчитаться придётся, Анна Михайловна. Думала, я так быстро всё забыл.

— Тебе же деньги дали, чего же ещё?

— Значит мало дали. Видишь, — он распахнул кафтан и показал заношенные брюки и сапоги, — как я плохо одет. Видно, пожалели больше дать, вот мне и не хватило.

Анна смотрела на него и понимала, каким бы ты не был и как бы ни помогал нуждающимся, есть люди, которым сколько не дай — мало. Они всегда будут смотреть на других, и считать чужие доходы. Всегда будут завидовать, какое количество денег не было бы у них самих. Она поняла, что Алексей никогда уже не станет другим. Он такой, каким создал его Бог. И если, создал он, такого человека, значит и такой нужен. Значит, есть и у него какая-то миссия на этой земле. Говорить ему, увещевать его, бесполезно. Он знает только то, что сам себе сложил. Таким, он будет всегда.

Когда Алексей ушел, Анна заснула. Она чувствовала, как кусают её какие-то мелкие насекомые. Как проникают они под одежду и в волосы и ползают по телу. Она старалась не дышать, но не могла, а вскоре поняла, что всё это её совсем уже не заботит. Анна спала и не чувствовала ничего.

* * *

Больше недели Фёдор и Сергей Фомич оббивали пороги полицейских участков и домов разных. Результатов не было. К вечеру возвращались усталые и подавленные. Надежда найти Анну живой, таяла с каждым днём.

Следователь Фомин, что занимался этим делом, хороший знакомый Фёдора, намекал на то, чтобы иллюзий не строили и готовились к худшему. Но ещё, он выдвигал версию, что Анна поехала не в Петербург, а сошла на другой станции. Возможно, подалась в какую-то из деревень. В общем, район поиска, довольно размыт.

Тем временем договорились, что Софья отправится к отцу и по дороге заедет в имение к Бердяеву, чтобы удостовериться, что Анна не вернулась домой. Так и сделали, но через некоторое время пришло письмо, где Сонечка уведомляла, что ни у отца, ни в имении Анна не появлялась.

К расследованию было привлечено большое количество жандармов, они прочёсывали город вдоль и поперёк. Обходили злачные места и трущобы, но и ещё через неделю не было никакого результата.

И вот, однажды, дело сдвинулось с мёртвой точки. Это случилось, когда внушительного вида городовой Шарабанов, на углу улиц Тополёвой и П. заложив руки за спину, вальяжно прохаживался по мостовой и без конца посматривал на дальнюю сторону улицы. Там, он приметил коляску мирского судьи и теперь, с большим рвением, делал вид тщательного несения службы. Пока он старался рассмотреть, заметил ли судья или кто-то из его сопровождающих, как исполнителен Шарабанов на рабочем месте, мелкий старикашка прошмыгнул мимо и сунул в руку городовому бумагу.

В первый момент, Шарабанов от неожиданности вскрикнул:

— Эй, куда пошел?

Но старичка, уже и след простыл. Тогда городовой, развернул бумагу и прочитал коряво написанные буквы: “Идите по адресу Садовая 7”.

Несколько секунд Шарабанов крутил бумажку, но потом решил, что это шутка бродяги и сунул листок в карман. День его службы прошел без приключений, и когда он появился в участке для отчёта, то на пути повстречал охранника Зотова, с которым они обычно скручивали цигарку и болтали, перед тем как идти домой.

— Слышь чего, сегодня было, — начал делиться впечатлениями городовой, — стою на перекрёстке, как грится службу бдя, а тут бродяга мне в руки записку-то и сунул.

— Да ну? — выдохнул дым Зотов.

— Во, гляди, — Шарабанов вытянул из кармана мятый листок и протянул охраннику.

Тот развернул бумажку и аж подскочил:

— Так это же, видать за ту барышню, что по всей округе ищут!

Городовой так и сел. Забыл совсем, громкое это дело? Ведь верно, вся округа гудит, а он и не вспомнил. Ах, ты! Подскочил как ужаленный и листок схватил. В участок залетел и сразу к следователю в кабинет. Бумажку протянул, рассказал всё, мол, только, только, произошло. Он сначала, за стариком бежать бросился, а потом и в участок. Следователь похвалил, как полагается, и клич кинул людей собирать.

Только глянул Гаврила в щель, чуть не ахнул. Увидал на тюфяке женщина сидит, помощи просит. Глядит Гаврила, так это же Анна Михайловна, что жену его, от старости из ума выжившую, в богадельню определила. Да помогала, словом добрым и гостинцем. Только увидел, сразу вспомнил, как мучился он с женой. Не мог, ни работу найти, ни её устроить. А бросить несчастную тоже не мог, больно жизнь они хорошую вместе прожили, и не на что было пожаловаться. А как определили жену в богадельню, сразу и Гавриле полегчало. Там за ней уход и забота до самой смерти. Добрая была старушка, что тот ребёнок. В старости, совсем наивная стала. А уж, как Анну Михайловну любила, так и сказать нельзя.

А тут, увидал Гаврила её в Лёшкиной халупе. Понял сразу, задумал Верёвкин недоброе дело. Тот конечно, планами поделился. Но не мог Гаврила допустить, чтобы так всё случилось, как Верёвкин задумал. И решил по старой, доброй памяти Анну Михайловну от Лёшки избавить. Хоть как, а постараться.

И сделал Гаврила так, чтобы и самому вроде как не у дел, мол, не знаю ничего, не виноват, и Алёшку, чтоб жандармы повязали. Давно этот прощелыга ему не нравился. Злой очень и чувствуется — кровожадный. Вот, вот недоброе сотворит. Оно-то грабежом, всё одно не так.

Написал еле-как каракулями адрес, где Верёвкин пленницу держит, а там уж жандармы сами и то, пусть додумаются. Так и вышло. Притаился Гаврила у дома вечерком, да так подальше, чтобы не заметили, да самого, как сподручника не замели.

Так и вышло, к вечеру, полицейские облаву устроили. Алёшку как полагается, повязали, за преступление тяжкое, а Анну Михайловну вызволили. На то старик и рассчитывал. Перекрестился, когда всё улеглось, да пошел дальше, копейки зарабатывать.