Глава 19. Приговор

Тишину нарушил голос — противный и до боли мне знакомый:

— Дозволит ли Ваше Величество высказаться?

— Говорите, граф де Ремис, — через силу ответил Готор.

— Осмелюсь напомнить Вашему Величеству и высокому суду участь королевы Реданы I. Младший брат Хотан оспорил ее первородство и поднял бунт. Его подавили — хвала Создателю! — и судили мятежников, как вы сейчас судите этих… фрондариев. Как Его Высочество Ровар, Хотан тоже молил королеву о пощаде, взывая к сестринским чувствам. И Редана сдалась. Пожалела брата и вновь приблизила к себе, как ранее. Восемь лет спустя Хотан удавил ее прямо на троне шнурком от королевской мантии. Его приспешники зарезали консорта государыни и двух малолетних детей. Младший брат узурпировал корону и вошел в анналы истории как Хотан Лютый. Подумайте о своей супруге, Ваше Величество. И о будущих детях, которых она непременно вам родит. Принц Ровар останется вечной угрозой для них и для вас. Единожды мятежник — мятежник до конца своих дней. Милосердие может стать губительным. Еще раз прошу прощения за дерзость, государь.

С этими словами Морад де Ремис поклонился и отошел от королевского трона. Слушая его, я вспоминала Керна-де Ремиса в Академии, его характерную манеру речи. Слова, интонации — все сейчас было другим. Будто говорил не он. Пока он стоял перед троном и вещал о Редане и Хотане, мне казалось, что я вижу за его спиной другую фигуру — высокую, худощавую, в черном с головы до ног. Так свойственно говорить Кэрдану, а не Мораду де Ремису. Это он заготовил речь против Ровара. Морад был его рупором.

Готор ничего не ответил на эти слова. Лишь тихо промолвил:

— Продолжайте суд.

Ровар разрыдался в голос, как дитя. Похоже, Кэрдан переоценил его способность стать сильным правителем… Князь Риган приказал удалить нарушителя из Залы. Двое стражников скрутили ему руки за спиной и поволокли к выходу, не обращая внимания на душераздирающие вопли принца. Меня пробил озноб. Накатило очередное осознание неизбежной участи — нас всех ждет смерть. Пощады не будет даже брату короля. Что уж говорить об остальных — тем более о жалкой провинциалке Шивоха, подстилке баронета Распета.

Меня скрутил приступ кашля. Я огласила Залу доханьем, не менее душераздирающим, чем вопли Ровара. Вулар поддерживал меня, чтобы я не рухнула на пол. Судья раздраженно махнул рукой, и другая пара стражников шагнула в мою сторону. Тут Кэрдан выступил вперед и поклонился Ригану.

— Ваша Честь, если позволите, я могу утихомирить кашель магией.

— Будьте любезны, милорд.

Кэрдан подошел к нашей жалкой кучке. Стражники из оцепления расступились перед ним, заговорщики отпрянули назад. Лишь Вулар остался, глядя в лицо жестокому сопернику без страха, но с отвращением.

— Позвольте, баронет.

Голос Кэрдана был бесстрастен и невозмутим — голос врача, что принимал опеку над пациентом у отчаявшегося родственника. Кэрдан забрал меня из рук друга, положил одну ладонь мне на грудь, вторую между лопаток. По легким разлилось тепло, горло перестало саднить, кашель остановился. Вновь, как ночью в тюремной камере, я почувствовала, что вокруг никого и ничего. Лишь его руки и мое тело в их полной власти.

Чудо длилось мгновение. Как только я замолчала, Кэрдан небрежно толкнул меня обратно к Вулару, отвернулся, зашагал на свое место. Лекарь, сделавший дело и равнодушный к участи исцеленного. Судья Риган лучился раздражением из-за внезапных заминок. Отклонения от процедуры беспокоили его едва ли не сильнее, чем само преступление.

Однако князю пришлось и дальше сносить нарушения судебного регламента. В Залу вошел начальник стражи и объявил, что содержательница борделя Харетта доставлена во дворец. Риган велел привести ее для дачи показаний. Через десять минут полная круглолицая женщина стояла на свидетельском месте и разглядывала всех в Зале — слегка робея, но в целом довольно уверенно.

— Монна Харетта — так вас зовут? — обратился к ней Марк Риган. Женщина кивнула. — Вы содержите бордель в увеселительном квартале, верно?

— Так, милорд. На улице Римки, что в восточной части города. Кличут меня чаще матушка Харетта.

У нее был приятный добродушный голос, подходивший детской няньке, а не хозяйке борделя. Говорила она уверенно, как и держалась, не испытывая смущения перед королевским двором за свое занятие. Впрочем, не исключено, половина присутствующих бывали в ее заведении. Но сейчас усердно притворялись, что впервые о нем слышат.

Риган сказал:

— Леди Герада, выйдите вперед, чтобы свидетельница вас видела.

Упрашивать Гераду не пришлось — она охотно выступила перед нами. Князь снова обратился к хозяйке борделя:

— Монна Харетта, вы знаете эту женщину? Отвечайте прямо и не утаивайте ничего. Вопросы, что я здесь задаю, касаются предательства короны.

"Матушка" охнула, прикрыла рукой.

— Ох, вот значит как все обернулось… Милуй Создатель…

— Смотрите на женщину, — оборвал ее вздохи Риган.

— С ходу и не скажу… Впрочем… похожа на одну высокородную леди, что арендовала у меня комнатку для свиданий. Точно, она и есть! Но Создателем клянусь, милорд, о предательстве короны там и речи не было! Если бы я могла помыслить, ни за что не пустила бы себе под крышу изменников да бунтовщиков! Ко мне приходят развлекаться, а не измену замышлять!

— Зачем приходила эта женщина?

— За тем же, зачем все в бордель ходят — за плотскими радостями! Хоть и странными малясь.

— Что вы имеете в виду — странными? И кто ей доставлял сии радости? У вас, помимо женщин для удовольствия, содержатся и мужчины? Или она прибегала к помощи женщин?

— Ну не настолько странные, — хихикнула Харетта. — Мужчин я не содержу, только девочек. Но к ней приходил свой кавалер. Необычное удовольствие у них было, ибо очень уж много шуму. Любовь вообще занятие не тихое, ну сие все ведают! Но эта парочка слишком уж шумела. Да так, что мои девочки слышали и пугались. Ибо предавалась эта леди со своим хахалем… простите, милорд, ухажером, хотела сказать, страшным делам.

— Поясните, что вы имеете в виду?

— Да там, судя по ее истошным крикам, без рукоприкладства и членовредительства не обходилось. Бил ее кавалер. Неслабо прикладывал, и не только руками, смею предположить. И слышно сие было на весь этаж. Девочки мои, заслышав такое, прибегали ко мне и спрашивали — неужто я буду теперь пускать таких карасиков… простите, клиентов, что членовредительские извращения любят, и их заставлю таким чудовищам угождать. Отродясь такого в моем заведении не было — у меня и клиенты спокойные, и девочки спокойны. Я их берегу и непотребствами заниматься не заставляю. Ведь ежели девице хорошо, то и карасику с ней больше удовольствия будет! Ну вот и приходилось убеждать красоток, что сие не наши люди, а сторонние арендаторы, сняли комнату на час и предаются своим радостям. И что женщина этим добровольно занимается, не по принуждению. Мы, конечно, дивились, что можно такое по собственной воле, не по нужде сносить. Но люди всякие бывают, и в голове у них всякое творится. И в чреслах. Создатель им судья.

По Зале пронеслись смешки и перешептывания. Подробности "всякого", что творится у людей в чреслах, вызвали ажиотаж у придворных. Риган негодующе забарабанил по трибуне молотком.

— Тишина в Зале! Все, кто мешает суду, будут удалены!

Галдеж кое-как прекратился. Князь сказал:

— Лорд Кэрдан, выйдите вперед, чтобы свидетельница вас видела. Монна Харетта, взгляните внимательно на этого мужчину. Вы его знаете?

Кэрдан сделал несколько шагов, невозмутимый, как всегда. "Мамаша" борделя осмотрела его с ног до головы, сосредоточенно хмуря брови.

— Что-то не припомню, милорд…

— Вы уверены? Вам доводилось видеть лицо мужчины, который посещал свидания с леди Герадой? Или он скрывал его? Вы могли бы узнать его по осанке или голосу?

— Лицо-то я видела, хоть имен не знала. Леди Герада — сие впервые слышу.

— Это не тот мужчина, что приходил в ваш бордель и предавался… "членовредительским извращениям" с этой женщиной?

Харетта быстро мотнула головой.

— Точно не он, милорд. Тот постарше был.

— Но леди Гераду вы узнали? Это точно она?

Харетта снова перевела взгляд на Гераду, бледную от бессильной ярости, исцарапавшую ногтями ладони до крови.

— Ее узнаю… Ах! — воскликнула вдруг она. — Да вон же тот мужчина, хахаль… кавалер ее! Там же стоит, среди этих изменников!!!

— О ком вы говорите?!

— Да вот он — седой, с усами! Точно он! Плотный, грозный, надменный что твой король! Он приходил, и он предавался с ней разврату.

— Кого именно вы опознали, монна? Подойдите и укажите на него.

Харетта сошла со свидетельского места, приблизилась к нам и ткнула пальцем за ограждение.

— Вот этот. Седой и с усами. Только мне казалось, седины-то у него поменьше было. Все как и положено — седина в голову, бес в чресла!

В Зале настала тишина, еще более мертвая, чем после умоляющих криков принца Ровара к брату. Харетта указывала на барона Танкреда Распета.

— Вы уверены, монна?

— Да как в том, что Создатель на небесах, а бесы в преисподней! Он это.

— Сие отец и дочь.

Харетта взвизгнула.

— Да быть того не может!

— Потому я еще раз вас спрашиваю — вы уверены, именно этот мужчина и эта женщина приходили к вам, снимали помещение и предавались разврату, в котором вы подозревали "членовредительские извращения"?

— Ох, милорд… Страшно даже помыслить о таком. Чур меня, огради Создатель от подобного… — Она сделала знак, отгоняющий злых духов. — Если бы я только знала, кто они, на порог бы не пустила, поганой метлой гнала, даром что благородные оба… Но как я могла проведать, посудите сами?! Они ж не сознались, что кровосмешение совершать пришли! Ну а как иначе, не под крышей родного дома такое творить… Ох, помилуй Создатель…

— Монна Харетта, напоминаю, что слова на свидетельском месте святы перед Создателем. Есть ли что-то в ваших показаниях, что вы хотели бы исправить или дополнить?

Хозяйка борделя помотала головой.

— Все как на духу молвила, милорд. Нигде не солгала, вот вам крест. Ох, что же такое на белом свете творится…

— Вы свободны, монна. Благодарю за сведения. Повелеваю начальнику стражи проводить свидетельницу из дворца.

Охая, причитая, покачивая головой, Харетта покинула Залу вслед за стражником. Я не сводила глаз с Кэрдана. Он наблюдал за этим фарсом, словно его никак не касалось. Черный стервятник реял высоко над бранным полем, выжидал конца схватки, чтобы приступить к кровавому пиршеству.

Харетта лгала с того момента, как судья спросил ее о Кэрдане. Она знала его, причем задолго до свиданий с Герадой. Они были давними сообщниками. И сегодня оба разыграли блистательный спектакль. Каждый безупречно исполнил собственную роль. Все до единого в Зале прониклись гадливым отвращением к оболганным Распетам, отцу и дочери. Ни у кого, даже у проницательного Ригана, не промелькнуло и тени подозрения, что их чувствами играет искуснейший манипулятор. Интерес и настороженность, возникшие у судьи после наших с Герадой откровений, угасли, уступив место брезгливости. Я тоже не заподозрила бы лжи в показаниях Харетты, если бы не мое запредельное чутье. В кои-то веки я доверилась ему. Жаль, что слишком поздно.

— Барон Распет, у вас есть что ответить на показания свидетельницы? — спросил судья.

— Есть, — прорычал Танкред. — Я сознаюсь во всем. В заговоре и государственной измене. В непочтении к правящей династии, в посягательстве на монаршую власть. Я предатель короны и заслуживаю смертной казни. Отрубите мне голову и не заставляйте смотреть, как негодяи поливают грязью имя Распетов.

Марк Риган ничего не сказал на это. Он вновь обратился к начальнику стражи.

— Пригласите следующего свидетеля.

Двое солдат ввели под руки мужчину в рваном рубище. Темные волосы всклокочены, тело скрюченное, перекособоченое. Он жалко и нелепо приволакивал ногу.

— Назовите себя, свидетель.

Измученный мужчина промямлил что-то невнятное; стражники встряхнули его. Он повторил, громче и четче, и я вцепилась в руку Вулара, чтобы не рухнуть на пол.

— Феор…

Совпадение?.. Еще один человек с цыгантийским именем Феор?.. Но вглядевшись в лицо изломанного свидетеля, я признала его. Что с ним делали?! Зачем привели на это чудовищное судилище? Князь протянул руку в нашу сторону, и стражники развернули Феора к нам лицом.

— Вы знаете сих людей, мэтр Феор?

— Заговорщики… — проговорил он, запинаясь. — Они называли себя — фрондарии… Я доставлял для них послания… Мы доставляли.

— Какие послания и куда? Кто — мы?

— Мои ромалы… сородичи. Доставляли по столице, из столицы во Фрондар и обратно… Они заказывали нам представления… Мы ходили в их дома, будто бы обговорить сценарий… И передавали послания. Платили золотом…

— Кто?

Феор поднял дрожащую руку и указал пальцем на нас.

— Усач.

Я обратила внимание, что Кэрдан отошел чуть поодаль группы придворных, с которыми стоял на протяжении всего суда. Теперь он стоял так, чтобы Феор его видел, и не сводил глаз с несчастного цыгантийца. Я чувствовала незримую нить, протянувшуюся между ними. На одном конце — контроль и давление. На другом — ужас, боль, подчинение. Феора пытали не солдаты и не штатные палачи. Сам Кэрдан. И сейчас он следил, чтобы запуганная, замученная марионетка исправно отыграла отведенную ей роль.

Вулар воскликнул вполголоса:

— Отец, скажите им, что Кэрдан сам привел к нам этого курьера!

— Для чего, сын? Чтобы он сказал, будто цыгантиец ублажал тебя, меня, всю нашу семью? Нашел содержателя притона, который распишет в красках, как он это делал? Неужели ты не видишь — здесь все предрешено! Все, что мы получим — новый ушат грязи на наше имя. Мы обречены. Спустись с неба ангел Создателев, не сумеет нас спасти. Так пусть это все скорее закончится. Не надо затягивать агонию.

Вулар не сказал отцу ни слова. Крепче обнял меня — как единственную опору в разверзающейся под ногами пропасти… Добрый, несчастный друг. Даже мое признание не отвратило его от меня. Впрочем, оно ничего не значило перед лицом грядущей гибели. Как и барон, я понимала, что ход суда предрешен. Ничто нас не спасет.

Стражники стащили Феора со свидетельского места и увели. Я не смотрела и не слушала никого из тех, что допрашивали после моего цыгантийского поклонника. Горничная Распетов, лакей другого семейства заговорщиков, кузен третьего. Последний изобличал предателей короны истовее прочих, почти с пеной у рта. Должно быть, Кэрдан пообещал ему имение, титул и состояние родственников после их приговора.

Наконец судья Риган стукнул молотком по трибуне и провозгласил слушание закрытым. Он, его соседи по трибуне и сам король Готор покинули Залу. Следом, выждав полминуты, вышел Кэрдан. Мы остались ждать.

Поднялся гомон и гвалт. В нас летели оскорбления и плевки. Придворные словно состязались друг с другом, кто ревностнее унизит предателей короны. Я не обращала на них внимания. Нельзя задеть извне того, кто смертельно ранен изнутри. Внутренняя боль делала меня неуязвимой для насмешек и унижений.

Не прошло и получаса, как судья с помощниками вернулись. Без Готора. Король не пожелал слышать оглашение приговора. Зато Кэрдан незаметно прокрался обратно в Залу. Зачем он выходил вместе с судьями?.. Заняв место на трибуне, Марк Риган возвестил:

— Высочайшим дозволением государя Готора VII Неида суд вынес решение. Изменников Танкреда, Ниару, Вулара и Гераду Распет обезглавить. Имение, земли, состояние и титул изъять в казну и пожаловать лорду Кэрдану в благодарность за предотвращение мятежа. Также ввести должность Придворного Мага и пожаловать ее упомянутому Кэрдану с правом заседать в Королевском Совете.

Риган перечислил еще десять дворянских фамилий с одним и тем же вердиктом — обезглавить. Имущество приговоренных изымалось в казну и жаловалось либо дальним родственникам, либо совсем чужим людям — влиятельным придворным и сановникам. Кузен, свидетельствовавший против своей родни, и впрямь получил их земли и титул.

Как во сне, я услышала из уст судьи собственное имя.

— Изменницу Касавир Шивоха обезглавить. Изменника Феора из общины цыгантийцев повесить. Изменника Кирми из кожевенного цеха Фрондара повесить.

Риган продолжал зачитывать имена, одно за другим. Одна смерть за другой. Многие, слыша свое имя, принимались стонать, рыдать, вопить. Все звуки слились для меня в сплошное гудение. Я словно бы теряла сознание, но никак не могла потерять. Как ночью, милосердное забвение не приходило. Вот и все. Вот и конец. Касавир Шивоха, степная бабочка, прилетела в столицу за лучшей жизнью, а нашла лишь обман, предательство и смерть.

"Довольна, Касавир? — раздался вдруг в моем сознании холодный, обезличенный голос. — Этого ты добивалась? У них могло быть еще несколько месяцев жизни. А кто-то мог бы спастись. Ты, например. Ты ускорила события. Привела на плаху всех. Наслаждайся, бабочка".

Голос вымораживал изнутри, обжигал льдом. Я вдруг осознала, что все время суда Кэрдан не спускал с меня взора. Неважно, что разговаривал при том с другими и не смотрел в мою сторону. Магией он отслеживал каждое мое переживание, каждое душевное движение. Я почувствовала себя полу-актрисой, полу-зрителем спектакля — жуткого и немыслимого.

Судилище было лицедейством, которое меня заставили смотреть. А чувства, что я переживала, стали представлением для иного зрителя. Может, некто в свою очередь наблюдал за движениями его души, и все мы так или иначе участвовали в постановке некоего сверх-зрелища, предназначенного ублажать и развлекать неведомого сверх-созерцателя… (3303c)

Список приговоренных завершился принцем Роваром. Обезглавить. Он не удостоился братского милосердия. Закончив читать приговор, судья подал знак начальнику стражи. Солдаты принялись подталкивать нас к выходу. Тех, кто не стоял на ногах, хватали под руки и тащили. Я шла сама, рядом с Вуларом, но меня тоже схватили под мышки и поволокли в другую сторону.

— Касавир! — выкрикнул Вулар и рванулся за мной, но солдат с размаху ударил его.

Вулар продолжал вырываться. Шестеро солдат набросились на него, скручивая руки за спиной. Последнее, что я видела, — отчаянное лицо моего друга, тщетно пытающегося защитить меня, как тщетно пыталась защитить его я. А затем пришло долгожданное забвение, сознание померкло, и я окунулась во тьму.