Глава 20. Темное божество

Ночью цыгантийская община погрузилась в траур. Их сородич умрет на рассвете, и каждый, кто мог стоять на ногах, от малого дитя до дряхлого старика, исполнял поминальное бдение. Проводы в иную жизнь и заупокойный траур у этого племени отличались от ремидейских обычаев. Они не выстаивали ночь со свечами, не читали молитвы по книгам. Цыгантийцы приходили в мир и покидали его с музыкой.

Каждый, кто владел каким-либо инструментом — а это три четверти членов общины, — сегодня взял его в руки, сел у разведенного костра и исполнил посвящение Феору — и Касавир. О ней не забыли. Она не была своей по крови, но стала своей по духу. Цыгантийцы пели для нее так же, как для Феора.

Шекина не участвовала в поминании. Она сидела в своей комнате и вглядывалась в темноту за окном. На подоконник присел голубь, стукнул клювом по стеклу. Женщина распахнула окно; птица залетела в дом, опустилась на пол и обернулась мужчиной средних лет, невысоким, широкоскулым, плотного телосложения.

— Шени, мне так жаль… — молвил он и обнял ее.

Он произнес эти слова не на общеремидейском наречии. Язык, который он использовал, назывался дакрион. На нем говорили жители Дакрийской Империи, что охватывала весь юг далекого материка Меркана. Шекина ответила на том же языке:

— Их надо спасти, Лис! Мы не можем оставить их в руках палачей!

Мужчина скорбно покачал головой.

— Мы бессильны помочь.

— Бессильны?! Ун-Чу-Лай?

— Сейчас — да.

Шекина гневно оттолкнула его.

— Как ты можешь говорить о бессилии? Неужели ты не знаешь, что каких-то шесть лет назад Вета собственноручно открыла портал в город Гиборкас на Северной Меркане и вытащила Ле'Ваго прямо с виселицы, с противоположного края земли?! Я не смогу сделать этого, я простая танцовщица и разведчица. Но ты маг, Лис! Я знаю твои способности. Не говори, что тебе не достанет сил вытащить Феора и Касавир!

— И что потом, Шени? Мне придется уйти с Ремидеи, перечеркнуть партию, которую Орден тщательно вынашивал несколько лет. У меня своя роль и свое предназначение. Я не могу рискнуть ими из-за двух неосторожных людей. Ты привела в пример Ле'Ваго — но он свой, Шени. Он — ун-чу-лай. Вета вытащила его, невзирая на последствия, потому что Орден не бросает своих в беде. Но ты просишь за чужих. Я понимаю, что за пятнадцать лет ты привязалась душой к новым сородичам. И знаю, что Касавир тебе симпатична. Мне тоже. Но мы не можем помочь. У нас нет права вмешиваться. Наша нынешняя задача на Ремидее — наблюдать. Создавать сеть агентов и посредников. Но не участвовать в событиях. Невключенное наблюдение — таков принцип Ун-Чу-Лай.

— Будь ты проклят, Лис! — яростно выплюнула женщина. — Будь проклята Ветария А'Джарх с ее лицемерными принципами!

Мужчина вздохнул.

— Все мы время от времени проклинаем Вету и принципы, которыми она наделила Орден Игроков. Мне действительно жаль, что так сложилось, Шени.

— Катись к дьяволу со своей жалостью! Какой в ней прок, если ничего не делать!

— Я должен сказать тебе еще кое-что. Он забрал Касавир в Распет. Это означает, что ее не казнят на рассвете вместе с остальными.

— Может, он хочет сделать это сам? От такого человека всего можно ожидать!

— Он жесток, но не безумен. Возможно, она для чего-то нужна ему. А может, он просто привязался к ней.

— Привязался? Не смеши, Лис, такие как он не способны на привязанность!

— Не торопись судить, Шени. Нам ли не знать, что мир полон чудес. Мне пора. Прости, что не смог утешить и помочь. Да хранит Создатель Касавир, Феора и остальных.

Мужчина исчез, а сизый голубь выпорхнул в ночную тьму за окном. Несколько секунд Шекина смотрела ему вслед. Затем закрыла окно, вытерла слезы, сняла со стены изящную лютню, инкрустированную серебром и сапфирами — под цвет ее глаз. Подарок Омо на десятилетие их свадьбы. Она спустилась вниз, к своим соплеменникам — не по крови, но по духу — и тронула струны пальцами. Всю скорбь, весь гнев и горечь бессилия она вложила в мелодию лютни, то печальную, то протестующую. Это было единственное, что она могла сделать для обреченных друзей.

***

После пробуждения я долго не могла открыть глаза. Хотелось так и лежать в тепле, тишине и покое. В тепле?.. Откуда оно взялось? Последние сутки, что сохранились в моей памяти, я нещадно мерзла… Сейчас я покоилась на мягкой перине и толстым меховым одеялом. Нежданное чудо комфорта.

Мне привиделся очередной кошмар? Не было картонного заговора, все живы-здоровы, Кэрдан — не лжец и не манипулятор? Неужели я смогу как ни в чем не бывало обнять его, утонуть снова в серых глазах, отдаться изощренным ласкам — порой жестоким, но неизменно упоительным?

Я разлепила веки. Место было мне незнакомо. Скорее похоже на тюремную камеру: земляной пол и голые стены из необработанного камня, потолок смазан осветительной смесью характерного голубоватого оттенка. Никакой мебели, кроме узкой кровати, сильно смахивающей на тюремные нары. Все-таки не сон… А если так — я должна ждать казни с прочими осужденными. Меня снова посадили в отдельную камеру? Дали пуховую перину и одеяло? Я свесила голову и увидела толстые чуни из овечьей шерсти. Не придется больше ходить босиком? Бессмысленная милость к смертникам?

Я присмотрелась к двери. Тяжелая, дубовая, она не прилегала к косяку плотно… Не заперто?! Потрясенная, я бросилась проверить открытие. Откинула одеяло, сунула ноги в чуни… и поняла, что полностью обнажена. Кто-то снял с меня рваную ночную рубаху.

Это не остановило меня — я подскочила к двери и толкнула. Она легко подалась, но я не стала соваться наружу голышом. Вернулась к постели, оглядела ее. В ногах лежала свернутая шерстяная шаль. Я закуталась в нее и выглянула за дверь. Узкий коридор освещала пара факелов. Направо брезжило странное сияние, синеватого оттенка, но иного, нежели от осветительной смеси.

Я пошла на этот свет — и очутилась в огромном гроте. В глубине высилось каменное изваяние женщины. Обнаженные ступни стояли на полу, а голова упиралась в свод грота. У подножия статуи стоял куб из необычного материала — похожего на синюю глыбу льда. Это она испускала странное свечение.

Я подошла ближе. Одеяние скульптуры было выполнено в стиле до-Неидовской, языческой эпохи. Каждая складка выточена с искусным тщанием. Я подняла голову, чтобы разглядеть лицо статуи. Его не было. Вся скульптура исполнена из камня, а в обрамлении тонко вьющихся, подобно змеям, локонов — тот же синеватый светящийся материал без форм и очертаний.

Я переводила взгляд с лица скульптуры на куб у подножия. Он казался то ли плахой, то ли алтарем, а статуя — зловещим божеством, что принимало кровавые подношения. Не за этим ли я здесь оказалась — быть принесенной в жертву безлицей каменной фигуре? Здесь оборвется моя жизнь?

— Богиня Иртел, — прозвучал голос Кэрдана за спиной.

Мой бывший возлюбленный, а ныне — заклятый враг, любил появляться бесшумно. Первым порывом стало бежать… Глупо и бесполезно. На всей Ремидее мы не нашли, где укрыться. А здесь, в незнакомом подземелье, и пытаться не стоило.

Я повернулась. Он стоял рядом с ледяным кубом, лицо и неизменные черные одежды отливали синевой. А глаза — будто два зияния, провала в бездонный мрак. Кто он и что? Кого я любила слепой, беззаветной любовью все эти месяцы? Сейчас он сам напоминал темное кровожадное божество.

Он продолжал:

— Распеты происходили из древнего клана Ее жрецов. Они служили Ей веками, а потом предали. Выступили на стороне противников Иртел, помогли сковать Ее силу и запечатать в камне. Богиня не простила предательства. Она прокляла жрецов, предрекла, что предавшие сами станут преданными. Историческая справедливость в некотором роде восстановлена, не находишь?

— Я здесь, чтобы беседовать с тобой об истории?

Он хищно усмехнулся.

— Хочешь заняться чем-то другим? Раньше тебе нравилось вести умные разговоры. Разлюбила? Даже не используешь шанс заговорить мне зубы? Один раз у тебя вышло неплохо. Не хочешь повторить? Не стесняйся, попробуй. Развлеки меня.

Так вот чего он хотел — играть со мной в кошки-мышки. Наслаждаться, как я бьюсь в его когтях, в предсмертной агонии.

— Что с Вуларом и остальными?

— Опять вопросы. Опять о других. Не хочешь сначала поинтересоваться, что станет с тобой?

Я молчала и смотрела ему в глаза. Он проговорил:

— Приговор приведен в исполнение на рассвете. Ах да, ты же не знаешь, что рассвело несколько часов назад. Возмездие свершилось, проклятие Иртел исполнилось. Род Распетов исчез с лица земли. Предатели получили по заслугам.

Казалось, гигантский грот накренился и задрожал под ногами. В глазах помутнело, стук сердца отдавался в ушах. Я слышала приговор судьи. Знала, что так будет. Но сейчас реальность расплывалась передо мной, и я не могла ее удержать. Мертвы. Больше сотни человек. Гордый барон Танкред, любвеобильный Феор… и Вулар. Лучший человек на земле.

Мог бы он спастись, если бы я не прибежала в Распет с картами? Хотя бы он один… Кэрдан говорил правду, что погибло бы меньше людей, если бы его замысел шел своим ходом?.. Дал бы он шанс хоть кому-то спастись? Я знала ответ. Ничего не могло измениться. Погибли бы все те же, а может, и больше. Он продолжал спектакль, где я была зрителем и актрисой, где зрителем и актером был он.

— Ты хочешь, чтобы я чувствовала вину за их смерть, — проговорила я. — Но она на тебе одном. Ты — единственный предатель.

— Я? Ты что-то путаешь, Касавир. Я верно послужил Готору. Все, что я делал, обернулось на благо королевства. А твои драгоценные Распеты, их единомышленники среди знати, цеховики Фрондара и даже твой черномазый дружок-цыгантиец — не колебались, когда встал выбор между верностью стране и изменой ради власти и золота. В этой истории нет невинных жертв. Каждый получил по заслугам.

Игра продолжалась, но на этот раз он почти не лгал. Он не смог бы сыграть на слабостях людей, если бы они твердо придерживались этических заповедей. Картонный заговор родился из хитрости Кэрдана, но не состоялся бы без жадности, похоти, гордыни и амбиций его жертв. Так кто больше виновен в гибели Вулара: Кэрдан или родной отец?..

Невозможно поймать в ловушку человека, который четко отделяет грех от добродетели, порядочность от порока. Но грань между ними в нашем мире подчас так смазана, что даже священники не могут верно определить, порядочно или порочно поступил человек, грешник он или мученик…

— Почему я не с ними? Не говори, что убедил Готора помиловать меня. Тебе плевать на меня, как и на Гераду. С ней ты тоже спал, и не пощадил ее.

— Ошибаешься. Спал я только с тобой. А Гераду просто трахал. Поэтому ты здесь, а она закончила жизнь на плахе. На нее мне плевать, в отличие от тебя. К тебе у меня особый счет. Ты, моя бабочка, дважды предательница. Ты предала государя и меня — любимого мужчину. Поэтому сначала заплатишь долг передо мной.

Он вынул из-за пазухи свиток и швырнул мне.

— Читай.

Я поймала свиток одной рукой, второй придерживала края шали. Стало ли мне страшно? Я считала, что все самое ужасное уже свершилось. Что я умерла в ту минуту, когда встретила его холодный, ненавидящий взгляд.

На свитке стояла печать с короной Неидов. Дрожащими руками я сломала ее. В начале текст сообщал то, что я услышала на суде. Бумага объявляла меня государственной изменницей, предателем короны и приговаривала к смертной казни. А потом шло дополнение, которое не оглашалось князем Риганом.

"Высочайшим соизволением мы, Его Величество Готор VII, милостивый и справедливый, предаем преступницу в руки Придворного Мага Кэрдана, дабы он употребил ее тело для опытов в магических изысканиях, равно в живом или мертвом виде. Оный Кэрдан обязуется по окончании опытов, буде изменница останется в живых, привести приговор в исполнение собственноручно".

Я отложила бумагу молча. Снова просчиталась. Думала, хуже смерти ничего не случится. Как же недооценила извращенную изобретательность Кэрдана.

— Для всего мира ты покойница, Касавир. Тебя больше нет. И мира для тебя больше нет. Есть только я. Твоя жизнь и смерть принадлежат мне, по воле нашего доброго короля.

Обещаю, что ни то, ни другое не станет для тебя легким. Как ты предпочтешь участвовать в "магических опытах"? На операционном столе Келика, с Морадом де Ремисом в качестве ассистента, или в моей постели?

— Просто убей меня, — прошептала я без надежды.

— Не так скоро, моя сладкая девочка. Не раньше, чем ты потеряешь для меня вкус. Я помню его и все еще хочу почувствовать снова. А потом, когда придет насыщение, твоя просьба исполнится. Не быстро и не безболезненно. За ошибки нужно платить, Касавир.

Он подошел ко мне вплотную. Глаза светились недобрым, демоническим огнем. Раньше он пугал и заводил меня. Страх и возбуждение шли рука об руку. Теперь осталась лишь безжалостная ясность, кто он и какой. И что сделает со мной.

Он взял меня за запястья, стиснул так, что пальцы сами собой разжались. Шаль слетела на пол. Кэрдан толкнул меня к кубическому алтарю. Я ухватилась за край глыбы, чтобы не упасть. Сопротивляться не пыталась — зачем?

Он не давал потерять сознание, умело удерживал на грани боли и беспамятства. Будто жидкий огонь разлился по венам и пожирал изнутри тело. Раньше он играл со мной. Теперь показал себя настоящего.

Время сжалось в нестерпимо мучительную точку-бесконечность, из которой не было выхода. Когда все закончилось, я не почувствовала ничего — способность чувствовать ушла. Он заглянул мне в глаза.

— Ты еще здесь, Касавир? Теперь так будет всегда. Я мог бы тебя любить. Но ты выбрала это.

Он выпустил меня, я сползла вниз и осела на пол. Несколько секунд он стоял надо мной — я не поднимала головы и не видела его лица. Не знала, смотрел ли он на меня и что было в его глазах. Потом он повернулся и ушел, а я встала, подобрала шаль, завернулась в нее и побрела назад, в узилище, не видя ничего вокруг себя.

***

То, чего Касавир не увидела в глазах Кэрдана, отражало мешанину злорадства, жалости и ревности. Те же чувства, что он испытывал на суде, глядя на нее среди обреченных мятежников.

Как прижимал ее к себе Вулар Распет, как она держала его за руку, обнимала и гладила, всколыхнуло в нем волны ледяной ярости — такой же неистовой, как в ночь ее предательства. А следом — недоумения и злости на самого себя, ибо никогда за свою жизнь он не испытывал ревности к женщине… не считая матери.

Одно лишь прикосновение другого мужчины к Касавир вызвало желание убить мучительной смертью обоих. Глядя на нее и Распета, он с трудом сдерживался, чтобы не послать магическую волну, которая переломала бы обоим кости и заморозила кровь. Но быстро успокаивал себя. Очень скоро так и произойдет. Распета казнят, а Касавир окажется в руках Кэрдана. Тогда-то он припомнит ей все, в том числе эти невинные объятья.

Но когда это случилось, желанного торжества он не испытал. Страдания Касавир не доставили удовольствия. Пустой, выжженный взгляд взамен страстного обожания опустошал и его самого. И это еще больше разъярило его. Как могла она, столь страстно обожая Кэрдана, предать, пойти против него?!

Она сделала это, не разлюбив его. В тюремном подземелье и на суде он ясно видел: Касавир по-прежнему тянет к нему. Казалось, ее любовь сильнее всего, что он сотворил. И лишь она сама сильнее своей любви. Откуда у хрупкой бабочки такая воля и непреклонность духа? Кэрдан не мог предугадать в ней такого за все месяцы, что знал ее.

Если бы он уловил ту же искру желания в ее глазах, ту скрытую радость от его близости здесь, в замке Распет, он обращался бы с Касавир иначе. Не насиловал и не истязал, а по-прежнему нежил бы и доставлял удовольствие. Но непреодолимое притяжение между ними оборвалось. Тюремное заточение, суд, публичное унижение и смертный приговор не одолели любовь Касавир. Только смерть друга погасила ее влечение. Этого Кэрдан не простил. Она окончательно предпочла ему другого мужчину. И он заставит ее заплатить сполна.