Глава 21. Огонь

Прошло несколько дней… Может — три, может — неделя, я уже не различала. Дни и ночи слились для меня в рабстве у человека, которого еще недавно я боготворила. Больше не было ласковых слов и газового флера. Он ни разу не ударил меня. Не связывал, не приковывал цепями к столбу, не подвешивал за руки, не бил хлыстом. Зачем грубые истязания тому, кто владеет магией? Он касался напрямую беззащитных нервов, опутывал тело сетью потоков боли, как раньше оплетал душу паутиной лжи.

— Я хотел так с самого начала, Касавир, — сказал он однажды. — Попользоваться тобой всласть и убить. А потом почувствовал, что приятнее ласкать тебя, заботиться о тебе, беречь… Захотел быть с тобой нежным. А ты положила этому конец. Тебе нравится получать боль взамен моей нежности? Ты для этого предала меня? Для этого предпочла другого мужчину?

Я смотрела в его глаза, из которых сочилась тьма. И расхохоталась безумным смехом.

— Так это все — из ревности?! Ты делаешь это со мной, просто потому что ревнуешь к Вулару? Какой же ты дурак! Ты совсем не понимаешь простого человеческого сострадания? Если бы вышло наоборот, если бы Вулар хотел погубить тебя, а не ты его, я бы точно так же разоблачила его перед тобой. Но тебе не понять.

На миг я почувствовала в нем сомнение. На один только миг — и он ничего не изменил. Все продолжалось. Я превратилась не просто в вещь — в ничтожество из ничтожеств. Не владела ничем — ни собственным телом, ни своей жизнью и смертью. Не осталось даже имени. Касавир Шивоха, приговоренная смертница, умерла на плахе.

В любой миг Кэрдан мог убить или изувечить меня. Я не могла на него влиять, не могла остановить. Когда ничего не осталось, когда ты не можешь отменить или хотя бы отсрочить страдание, тогда тебе не за что зацепиться. Нечем дорожить. Нечего бояться.

Я вспомнила историю хвелтинца по имени Йовахо. Однажды засушливым летом случилась гроза. И в его дом ударила молния. Дом был охвачен пожаром. Жена и дети задохнулись в дыму, а Йовахо спасся. Он рвал на себе волосы, пытался покончить с собой. Соседи удержали его.

Он клял Создателя и вопрошал — за что? Йовахо был не лучше и не хуже, чем другие горожане. Не обижал жену и детей, исправно посещал церковь и молился Создателю, как все. Такими же были его дети — обычными, не более злыми, не более гордыми. Жена — не более сварливой. Но почему-то молния Создателя поразила их дом. За что — ни у кого не было ответа.

Приходской священник много разговаривал с Йовахо. Тщетно. Несчастный не прекращал проклинать судьбу и силу Всевышнего, покаравшего его семью ни за что. Так он жил пять лет. А потом вдруг изменился. Стал ходить в церковь каждый день, истово почитать Создателя.

Мне было четырнадцать, когда Йовахо постигло несчастье. Я жалела его и в глубине души тоже возмущалась. Как Создатель мог допустить подобное? За что на его долю выпало такое несчастье? В девятнадцать лет, увидев преображение Йовахо, я испытала острое желание понять его.

Однажды на воскресной службе я дождалась, пока Йовахо закончит истово бить поклоны, подошла к погорельцу и спросила: почему он преобразился? Что изменило его отношение к Создателю, к бедствию, которое Он незаслуженно послал его семье? Йовахо долго смотрел мне в глаза. Таким бездонным и непостижимым был его взгляд, что мне показалось — он не станет отвечать. Так и отойдет, молча, не удостоив меня ни словом. Он редко разговаривал с горожанами с момента его преображения. Как будто разуверился, что его слова понимают.

Видимо, что-то во мне дало Йовахо почувствовать, что я пойму. Он заговорил. "Однажды наступает момент, когда ты остаешься совсем один, — сказал он мне. — Никто и ничто не согревает тебя, не разделяет твое одиночество. Все, чем ты дорожил в жизни, вдруг уходит. Родные люди. Ценные сокровища. Представления о том, как надо жить. Все рассыпается в прах. Чаще всего это случается, когда человек умирает. Вроде бы оно все рядом — дети стоят у ложа, провожая в последний путь. Нажитое богатство окружает тебя и наполняет дом. И ты вроде знаешь, что прожил жизнь праведно, нигде не оступился… А если оступился, сумел исправить ошибку. А если не сумел — покаялся на исповеди, и Создатель простил, ибо Он милостив и справедлив. Но ничто не согревает тебя. И чувствуешь, что все ложь. Ничего нет. Ни близких людей, ни богатства, ни праведности. Лишь пустота. И в эту пустоту ты сейчас уйдешь, неумолимо, неотвратимо".

Я слушала не веря ушам. Ни один человек в Хвелтине не говорил подобные речи. И сам Йовахо, до того, как несчастье постигло его дом. На мгновенье мне показалось, будто я не в хвелтинской церкви, слушая повредившегося рассудком погорельца, а в некоем пространстве без времени и границ, излучающем ослепительный свет. А передо мной неземное существо, проводник, что протягивает руку и ведет в этот свет.

Видение быстро рассеялось, я вновь была в церкви перед алтарем, а Йовахо — ссохшийся, исхудалый, бледный — продолжал говорить, а глаза его лучились тем ослепительным светом. "Случается порой, что кто-то постигает эту пустоту при жизни. Его ввергают туда, отнимают все, что было дорого. Все, что наполняло его существование. Людей, имущество, привычную жизнь. Его тело продолжает жить, а душа словно бы умирает. Но за этой смертью приходит подлинная жизнь, Касавир".

Я вздрогнула, когда он назвал меня по имени. Будто пустота, о которой он говорил, коснулась меня, наложила руку и объявила своей собственностью, когда он это имя произнес.

"Мы не знаем, что такое жизнь, пока цепляемся за то, что нам дорого. Потому Создатель отнимает это, оставляет нас наедине с собой, чтобы мы почувствовали — не существует ничего, кроме негасимой искры внутри нас. Все вокруг — иллюзия и прах, из праха рождается и в прах уходит. Жизнь — не вовне, Касавир. Жизнь внутри тебя. И подчас лишь смерть может пробудить жизнь".

Как ни поразили меня чудные речи Йовахо, они быстро испарились из памяти. Поездка к магу Калтару, разочарование в магическом будущем, бегство из Тарвы в столицу вытеснили слова о жизни и смерти. Слишком лихо закрутила меня собственная жизнь. То, что я считала жизнью. И всего этого сейчас лишилась.

Йовахо постигло бедствие. Пожар, в котором он сперва винил Создателя, а затем вдруг начал благодарить за начало новой, истинной, внутренней жизни. Меня тоже настиг смертоносный огонь. Только у моего пожара было лицо и имя.

Я спросила себя: чем Кэрдан хуже Создателя? Что он сделал такого, чего и так не происходит в мире каждый день? Сколько жизней уносят войны и стихийные бедствия? Сколько людей умирают в муках от неизлечимых болезней? Чем я отличаюсь от них, одна из бесчисленных страдальцев смертного мира?

Кэрдан считал, что у него есть причина истязать меня. Он наказывал за то, что считал предательством. А за что Создатель наказывал жертв войн и катастроф, таких же невинных, как я или семья Йовахо? Были Его причины более весомыми, чем у Кэрдана?

Человек всегда ищет смысл в том, что творится с ним и вокруг него. Его греет идея, будто его существование обладает особой значимостью для высшей силы, что правит Вселенной. Но что происходит со смыслом на пределе муки, когда не остается места ни для чего, кроме всепоглощающей боли?

Те смыслы, что я успела найти за свою короткую жизнь, истлели в огне боли и агонии, в который Кэрдан погрузил меня. Мечты, надежды, привязанности — все развеялось прахом. Даже не так — изначально не было ничего.

Не Кэрдан первым опутал меня пеленой лжи. Это сделал мир, в котором я родилась. Все ценности и чаяния, что я впитала с молоком матери, все устремления, что заложил в меня мир, оказались паутиной, ловушкой для бабочки-души. Хорошо учиться, исправно трудиться, стать женой достойного человека, заботиться о близких, добиться успеха, признания и уважения — мир был точно так же изобретателен на обманки и иллюзии, как Кэрдан.

Может иллюзия сохранить очертания в огне страдания? Я горела, теряя ценности, желания, представления о жизни. Моя личность плавилась, как воск свечи, лишаясь формы. В этом горении души и тела я встретила пустоту, которую постиг Йовахо.

Через несколько дней заточения у меня подскочила температура. Я впала в полубессознательное состояние, не могла есть, только жажда мучила неимоверно. Пакота с руганью приносила мне кувшин с водой несколько раз на дню, а потом плюнула и втащила полную семилитровую бадью.

Не помню, как я пользовалась ею. К тому времени сознание стало покидать меня. Я замечала, что обстановка вокруг изменилась, но не помнила, как оказалась в другом месте. Вместо каменных стен и земляного пола — богатое убранство, вместо голубого тюремного освещения — яркий солнечный свет. Меня лихорадило, в горячечном бреду я видела языки пламени, пожиравшие меня изнутри и снаружи.

Иногда в них мелькало лицо Кэрдана — напряженное и сосредоточенное, не похожее на привычную расслабленность с долей насмешливости. Иногда в секундные проблески сознания я видела его рядом. Он отравил меня, понимала я. Он обещал, что моя смерть не станет быстрой и легкой, и сдержал обещание. Я умираю, а он наслаждается моей агонией, долгой и мучительной.

А потом я напрочь перестала чувствовать и воспринимать физическую реальность. Остался лишь огонь. Он истончался и очищался, превращаясь в белый свет. В этом свете истончалась и очищалась моя душа, а тело словно растворилось в нем. Боль и страдания истаяли бесследно — словно никогда и не случались со мной. Только бесконечная радость и блаженство бытия.

***

После быстрого магического осмотра Кэрдан определил, что у Касавир воспаление легких. Он перенес ее из подземелья Распет-холла на верхние этажи, в покои баронессы Ниары. Поначалу болезнь не вызвала у него беспокойства — он не сомневался, что легко остановит воспалительный процесс.

Так и случилось. Благодаря его целительскому мастерству легочная ткань быстро восстановилась. Но лихорадка не прекратилась. Касавир будто сгорала в огне, поселившемся за пределами ее тела. Кэрдану с его магией не было туда ходу. Впервые он испытал растерянность и даже испуг — не за себя, за другого человека.

Все, что он делал с ней, прежде чем она заболела, не выходило из-под контроля. Арест и заточение, суд, приговор — в процессе он крепко держал ниточки в руках. Не сомневался, что устроит судьбу Касавир так, как ему угодно.

В Распете он тщательно измерял и дозировал степень воздействия, чтобы не причинить ей смертельного вреда. Угрозы долгой и мучительной смерти были частью этого воздействия. Он запугивал Касавир, деморализовывал ее, истязал магически, но не собирался убивать.

В итоге она перехитрила его. Нашла путь к бегству, который он не мог перекрыть. Искусный манипулятор может поработить разум человека. Жестокий палач — терзать тело. Но никто не властен над душой, познавшей свободу и неприкосновенность. Душа выбирает сама, даже если выбор — смерть.

Иногда Касавир приходила в сознание — Кэрдан понимал это по проблеску ужаса в ее глазах, когда она смотрела на его лицо. И тут же снова впадала в беспамятство. Он старался не поддаваться тревоге, сохранять спокойствие и хладнокровие, хотя ему хотелось стучать кулаками по столу, топать ногами и кричать, словно в детстве, чтобы добиться желаемого.

Он вспоминал прошлый год, когда так же умирала его мать, а он был бессилен помочь. Невозможно лечить опухоль магией против воли пациента. Он должен сам проводить мага-целителя в процессе лечении. Мать отказалась от помощи сына, не в силах простить очередное его злодеяние. Она выбрала смерть.

И сейчас Касавир повторила ее выбор, вновь погружая Кэрдана в ощущение собственной беспомощности. Как и тогда, от него ничего не зависело. Он охотно отказался бы от извращенных удовольствий и жестоких игр, лишь бы она осталась жива. Лишь бы осталась с ним. Он больше не хотел сжигать бабочку, хотел, чтобы она порхала вокруг него, живая и свободная. Но теперь он ничего не решал. Бабочка горела сама, на его глазах, а он не наслаждался желанным зрелищем, а кусал локти от бессилия. Жертва убегала от него в смерть, в конечное освобождение, и он не мог ее удержать.

Все, что ему осталось — пассивное ожидание. Вкупе с беспомощностью оно стало для Кэрдана своеобразной пыткой, воздаянием за все, что он вытворял с Касавир. Он отменил свои занятия в Академии, днем и ночью сидел рядом с девушкой, выжидая, что она все-таки передумает умирать. Впустит в себя его магию для исцеления, как прежде впускала для чувственных удовольствий.

Он не позволял себе спать в эти дни. Был настороже каждую секунду: вдруг подходящий для вмешательства момент наступит, стоит ему сомкнуть глаза. Свое бодрствование он поддерживал магией. Иногда ему чудилось странное… В промежутки между действием тонизирующих заклятий его сознание попадало на грань между сном и явью. И тогда, глядя на Касавир, он будто видел сжигавший ее огонь.

То было не простое пламя, что горело в кострах или каминах. Казалось, девушку пронизывал белый свет — чистый и невероятно интенсивный. Как застывшая во времени ослепительная вспышка. Это сияние поглощало ауру Касавир, когда Кэрдан просматривал ее магическим зрением. У больных людей аура принимала светло-коричневый оттенок. А Касавир будто утонула в белизне, стиравшей ее индивидуальность.

И это свечение порождало в нем смесь ранее неведомых чувств: страха, зависти и восхищения. То, что творилось с Касавир, пугало и завораживало его разом. Словно он наблюдал явление живого божества. Точнее, божества умирающего…