Девятый сон Келли

То, что должно было закончиться кошмаром, закончилось еще большим кошмаром. Дома Апони не обнаружила своей шкатулки с драгоценностями. Когда она рискнула заикнуться об этом дяде Сеуоти, он прошипел, что за все те беды, которые она навлекла на его Дом, потеря шкатулки — это совершенно бесплатно. Для нее. То есть она еще и должна осталась.

Единственной, кого несостоявшийся брак Апони с Вичаше сделал счастливой, была Литонья. Она порхала на своих кривых ногах по двору и около, и каждому встречному, захлебываясь от восторга, рассказывала, что Апони проклята Суачиасами. Какой еще может быть причина того, что боги отказали достопочтенному Вичаше в браке с молодой девушкой? Конечно, они просто хотели защитить его от проклятия в доме.

Удивительно устроены люди. Апони всегда казалось, что никто не обращает на нее внимания. Оказывается, все заметили, как синеглазый Суачиас на четырехногом демоне разговаривал с Апони у тела отца. Тогда он ее и сглазил. Лучше бы из своей божественной палки застрелил. Оказывается, зоркие глаза заметили, как синеглазый Суачиас, единственный, который не излился в женщин селения, лапал Апони на празднике. Люди судачили, что синеглазый — не самый главный, но самый хитрый и опасный из Суачиасов. Вот же Апони не повезло навлечь на себя его внимание!

Вэнона в полный голос, так, чтобы приживалка-племянница слышала, рассуждала, что единственный способ смыть проклятие с Дома — кровь.

Апони думала, что ей было страшно там, у храма.

Нет, там было терпимо.

Страшно было теперь.

Она представляла, как Матхотоп, на которого взглянуть страшно, вольет в нее зелье забвения, и она уйдет следом за отцом. Люди говорили, что судьба тех, кого отдавали богу Суа, была завидна. Но почему-то Апони ее не хотела. Не помогало даже то, что она бесконечно повторяла: женщина должна быть покорна судьбе. Да она согласна, согласна быть покорной судьбе. Судьба у нее просто непокорная какая-то…

Самым ужасным во всем этом ужасе было то, что Шиай больше не появлялся.

Конечно, кому нужна девушка, которую прокляли Суачиасы? Никому не нужна. Не то что старшей женой. Или младшей. Её теперь, наверное, даже во вдовий дом не пустят. Даже рабы, которых в доме дяди Сеуоти было всего пять, сторонились Апони, будто могли заразиться от нее проклятием. Спать ее выгнали под навес, выделив самую старую циновку.

Глядя на звездное небо, которое освещала тонкая Чиа, Апони думала, что во всем этом кошмаре есть кое-что хорошее. Дядя Сеуоти перестал зажимать ее по углам и пускать сальные шуточки в ее адрес.

И от Вичаше она избавилась.

Как знать, какая судьба хуже: молодой уйти следом за отцом или прожить долгую жизнь под старым, вонючим казначеем? Если бы Апони предложили выбор, она бы задумалась. Но выбора ей не предоставили.

Более того, утром Литонья принесла весть, что в селение снова приехали Суачиасы. И среди них синеглазый. И он спрашивал про Апони.

Апони закрыла голову руками, будто это могло что-то исправить и от чего-то ее защитить.

А потом пришел мальчик-служка от храма и сказал, что ей необходимо явиться к старшему жрецу Матхотопу. Апони должна прийти на скалу. Ту самую, под которой был погребен ее отец.

Вэнона, которая стала свидетельницей разговора, а она повсюду совала свой нос, злорадно ухмыльнулась и сказала, чтобы Апони сняла свои украшения. Всё равно они ей больше не потребуются. А ее родным пригодятся. Апони сдержала вопрос о том, какое отношение Вэнона имеет к ее родным. Но украшения сняла. Только перед тем, как идти на скалу, попросила заглянуть к ее родительскому дому. Служка важно поморщился, но согласился. Апони вытащила из тайника тунху, которую ей подарил Шиай, и сережки — первый подарок отца. Мамы посоветовали спрятать самое дорогое, перед тем как уходить. Теперь Апони их надела. Всю дорогу она сжимала в кулачке тунху и шептала молитву.

Служка довел ее до тропинки на вершину скалы и сказал, что ему подниматься не велено. Апони поднималась на неверных ногах, и кривые ветви норовили зацепить старенькое покрывало, которое дали вчера взамен промокшего.

Скала жреца открылась внезапно. Только она продиралась сквозь заросли, и вдруг перед ней открытое пространство. Вверху скала была вытоптана. Лишь по краям зеленела трава и низкие кустарнички с розовыми цветками. Будто в насмешку, они испускали дурманяще медовый аромат. Матхотоп стоял почти на краю, к Апони спиной.

— Подойди ближе, — сказал он, не поворачиваясь, наверное, услышав, как она поднималась вверх.

Апони подошла. Внизу, среди паутины туманных облаков, открывался бескрайний зеленый простор. У самых ног, изгибаясь, журчала быстрая речка. Крики далеких птиц нарушали тишину.

— Правда, красиво? — неожиданно спросил Матхотоп, будто он был не жрец, а обычный человек, а она — не проклятая, а просто девушка.

— Правда, — согласилась Апони.

Неожиданно все проблемы, которые мучили ее в селении, стали неважны. Будто она оказалась в другом мире. Там, где над головой бескрайнее небо, а под ногами — нехоженые леса. Вдруг стало спокойно. И безразлично, что станет дальше.

— Дядя тоже очень любил здесь бывать. Один, — рассказывал жрец, будто жрецы могут просто разговаривать. — Иногда он звал меня. Когда здесь было особенно хорошо. Чтобы поделиться. Он говорил, что Чиминигагуа[144] создал наш мир для счастья. И возложил его на плечи Чибчакума[145], чтобы тот нес за всех тяготы земной жизни.

Звуки голоса Матхотопа смешивались с тонким звоном золотой пластинки и действовали на Апони не хуже чичи.

Жрец стоял, будто под его ногами лежали его владения, и он был касиком. Или даже сипой. В руке он сжимал посох, но не опирался на него. Словно это был не посох жреца, а копье воина.

— И мы, жрецы, избраны для того, чтобы нести на своих плечах тяготы людей. Направлять их. Принимать непростые решения. Провожать в последний путь к Стране Теней. За близость к богам мы платим отказом от всего, что доставляет людям радости. Лишь в лишении человек способен услышать голос Суа. Ты вот слышишь голос Суа? — он на мгновение бросил взгляд на Апони.

Девушка помотала головой. Нет, она никогда не слышала голос Суа. Наверное, ее лишения были слишком ничтожны.

— А я слышу, — признался Матхотоп.

И Апони поняла, что сегодня ее жизнь действительно завершится. Никому кроме богов не дано знать, что на сердце у жреца. Сейчас он расскажет всё Апони и отправит ее прямо к отцу Суа. Но теперь это не пугало. Сейчас, когда весь мир лежал у ее ног, Апони поняла, что это совсем нестрашно. Совсем. Гораздо страшнее вернуться назад, к тете Вэноне, дяде Сеуоти и кривоногой Литонье.

— Суа говорит мне, что скоро всё изменится. Люди, которые приплыли из другой земли, принесут много горя нашему народу.

— Люди? — не поняла Апони.

— Те, которых называют Суачиасами, это обычные люди, Кууоньяума, — обратился к ней жрец по истинному имени. — У них такая же красная кровь, как у нас. Им так же бывает больно. Они умирают так же, как обычные люди.

Апони неверяще смотрела на Матхотопа. Как же так? Если они — обычные люди, почему же тогда она проклята?..

— Они жадные. Они хотят наше золото, наши поля, наших женщин, — продолжил он.

И замолчал.

И Апони молчала. Ее никто не спрашивал. А женщина должна молчать, если мужчина ее не спрашивает. Тем более, если этот мужчина — старший жрец. Да и не знала, о чем спрашивать. Слишком это всё было… неожиданно. И удивительно. Поэтому Апони стояла, смотрела, как неспешно плывут облака у нее под ногами, и удивлялась.

— Я не хочу этого, — вдруг сказал Матхотоп и снова посмотрел на Апони. — Я. Не хочу.

— Чтобы у нас забрали золото, женщин и поля? — робко уточнила она.

— Я не хочу всего этого. Я хочу жить, как все. И не думать о будущем.

— А разве жрецу так можно? — удивилась Апони.

Матхотоп усмехнулся.

— Можно. Жрец может отказаться от служения и жить, как простой человек, — снова удивил ее собеседник и обжег горячим взглядом.

— Больше всего я сейчас хочу сорвать с тебя эту побрякушку, подаренную мальчишкой Шиайем, и взять, как тогда на поле, — прошептал он, и зрачки его стали огромными и черными, как небо безлунной ночью. — Я хочу, чтобы ты родила мне первенца, и я воспитал его храбрым воином.

Это казалось чем-то совсем странным. Неправильным. Невозможным. Он же… старший жрец. Как же?..

— Но я не могу, — продолжил он обычным, звенящим золотом, а не эмоциями, голосом и перевел взгляд в небо. — Потому что никто не сможет защитить моих людей от чужаков, кроме меня. Никто больше не слышит голоса Суа. Дядя ушел в Страну Теней. Так можно. Просто я — не могу. — Он молчал. — И отдать тебя другому — не могу.

Над скалой повисла тишина. И лишь далекие крики птиц нарушали безмолвие.

Апони вдруг поняла жреца. Только что он возложил на ее плечи ношу, которую она не была готова нести. Не хотела. Которая была ей не по силам. Но не существовало способа избавиться от нее.

Топот за спиной вырвал Апони из ее мыслей.

Она обернулась. На тропинке, задыхаясь от быстрого подъема, стоял синеглазый Суачиас. Матхотоп говорил, что это человек. Но Апони было тяжело в это поверить.

— Отойди от нее, жрец! — хрипло, на выдохе произнес синеглазый, вонзая в землю палку с рогатиной наверху и укладывая в нее металлический посох. Из посоха на Матхотопа смотрела дыра. Над ней вился слабый дымок[146]. Это палка, плюющаяся огнем, вдруг с ужасом поняла Апони.

За спиной синеглазого показался встревоженный Шиай. Он переживал за нее! Шиай тоже считал, что ее отправили на смерть, и привел того, кто мог спасти.

— А то что, слуга мертвого бога? — насмешливо произнес Матхотоп и сделал несколько шагов навстречу, показывая, что не боится соперника.

Глаза жреца опасно блеснули. Его кулак, сжимающий посох, побелел от напряжения. По земле заструилась холодная поземка. В небе, словно стягиваемые невидимой рукой, стали сгущаться облака. Апони уже видела такое. Вчера. Когда боги не одобрили ее брак с Вичаше.

— Оставь эту девушку! — с угрозой крикнул Суачиас. — Ты не получишь ее. Душа ее чиста.

Что такое «душа» Апони тоже не знала, но, видимо, для синеглазого это было что-то очень важное и хорошее.

Матхотоп рассмеялся.

— Так на празднике ты проверял чистоту ее души? — сквозь смех спросил он.

Матхотоп, кажется, знал, что означает это слово. И Апони показалось, что смех его был обидным. Вокруг стало темно, как перед закатом. Порыв ветра взметнул полы покрывала Апони чуть не до талии. Синеглазый в одно мгновение отвел взгляд.

— Ты напрасно пытаешься смутить меня, исчадие зла, — упрямо сказал Суачиас. Одна его рука поддерживала огненную палку, а другая сжала на груди тунху с острыми шипами. — Господь укрепит меня на правильном пути, — и он сделал непонятное движение рукой ото лба к животу, потом от одного плеча к другому.

Апони вспомнила, что видела такие движения и у других Суачиасов.

— А что, собственной крепости не хватает, слабый слуга мертвого бога? — жестко усмехнулся Матхотоп. — Ты даже оружие свое не можешь удержать без подпорки.

Стемневшее небо осветила короткая вспышка молнии. Следом за ней взрыкнул гром.

— Оставь ее. Оставь нас, слуга мертвого бога. Возвращайтесь к себе. Тебе тут не рады, — произнес Матхотоп, будто вторя грозовому небу.

— Я пришел не радовать тебя, жрец Сатаны, — снова прозвучало незнакомое слово. — Я пришел спасти ее, — синеглазый показал взглядом на Апони, которая не знала, куда сбежать с поля чужой битвы.

Лучше всего туда, где стоял простой и понятный Шиай. Ведь они все трое — практически ровесники. Вряд ли Матхотоп и синеглазый намного старше ювелира. По меркам племени Апони, они едва получили право жениться[147]. Но один из них был старшим жрецом и слышал голос Суа. А второго считали самым опасным и хитрым из Суачиасов. Кем бы они ни были, детьми богов или простыми людьми. Разве отношения между враждующими народами не должны выяснять опытные воины, как ее отец, или мудрые старцы, как жрец Кватако?

— Она не нуждается в спасении, — возразил Матхотоп.

— Ее душа нуждается в спасении. Ее душа нуждается в Боге. Мой Бог — Бог добра и света. Он несет любовь.

— Что ты знаешь о любви, слуга мертвого бога? — с горькой усмешкой вопросил Матхотоп.

— Не смей оскорблять имя Господа моего! — прошипел синеглазый.

— Прости, бога — восставшего мертвеца, — презрительно поправился жрец.

Тут Апони совсем запуталась. Она представила себе ожившим высушенного отца. Ей стало страшно. Разве может восставший из мертвых бог нести свет и добро?

Синеглазый стал что-то напевать что-то на незнакомом языке, выставив перед собой на вытянутой руке шипастую тунху.

Матхотоп смотрел на это с усмешкой на губах. Он слегка стукнул по земле посохом, и небо отозвалось легкими всполохами молний и оглушающим громом.

— Я вижу! Ты сам дьявол! — с ужасом и негодованием крикнул синеглазый, выставляя вперед руку с тунхой. Его лицо искажала гримаса, и Апони подумала, неужели он мог казаться красивым. — Отрекись! Отрекись от греховного колдовства своего! Покайся! Прими истинного Бога!

Апони не знала, что означает слово «дьявол», но поняла, что это очень плохое. И слово «греховное» — тоже что-то нехорошее. Апони только не понимала, почему Суачиас указывает, что делать, старшему жрецу. Жрецов всегда уважали. Никто никогда не поднимал голос на жреца, даже если он был из чужого племени. Апони показалось, что и Матхотоп не понимает.

— Пусть огонь очистит тебя от скверны, слуга Сатаны! — закричал Суачиас, опустив свою тунху и схватившись двумя руками за палку на подпорке. Его глаза налились злостью, он дунул, и над палкой вспыхнул чуть заметный огонек.

Апони даже не успела вскрикнуть, как раздался грохот сильнее грома, из палки выскочила молния, а все пространство вокруг застило вонючим дымом. Апони закашлялась. И лишь тогда обернулась на Матхотопа. Он лежал на земле на самом краю скалы, по его животу растекалась кровь.

Лицо Суачиаса, только что искаженное гримасой ненависти, отражало испуг. Апони вновь посмотрела на жреца. На лице его было написано удивление и обида. Будто он все еще не мог поверить в то, что с ним случилось. Он крепко сжал зубы, и по его телу прошла судорога. Он закрыл глаза. Суачиас стоял, склонив голову, и что-то бормотал себе под нос. А Апони не давала покоя рука жреца на посохе. Небо словно набухло, и девушке стало страшно. В смысле, еще страшнее, чем было всё это время.

Синеглазый закончил, наконец, свое бормотание, и поднял голову. В этот момент небо вспыхнуло прямо над ней, и от грохота грома скала содрогнулась. Апони упала на колени, закрывая голову. Суачиас тоже упал. Его грудь дымилась.

И небо будто расслабилось и посветлело.

Шиай кинулся к ней, прижав к своей груди.

Апони заревела, вцепившись в него ногтями. Тяжелые капли дождя смешивались со слезами.

— Апони, нам нужно уходить, — окликнул ее Шиай.

— Куда?

Куда ей идти? Теперь, когда жрец мертв. И синеглазый Суачиас мертв. И они тут. Куда им идти? Лучше сразу броситься со скалы вниз.

— Подальше отсюда, — ответил Шиай. — К моему племени. Это далеко. На север. Там нет лесов. Лишь огромная пустыня. Много-много песка. И колючие, как тунха Суачиаса, растения-столбы. И много-много воды. Вода, сколько ни смотри вперед. Наши женщины ткут красивые яркие покрывала, а мужчины ловят рыбу и варят соль. Соглашайся.

Апони всхлипнула. Можно подумать, у нее был выбор.

Ее непокорная судьба в очередной раз извернулась хитрым узлом.

— Конечно, Шиай, — быстро проговорила Апони. — С тобой я готова идти куда угодно. Хоть на край земли, за которым начинается вода, сколько ни смотри! Я буду самой лучшей, самой работящей, самой послушной твоей женой!

— Я знаю, Апони, — на лице Шиая расцвела улыбка.

Он встал и протянул ей руку. Апони приняла ее и поднялась. Капли дождя уже не казались ей холодными. А небо не казалось злым. Оно просто оплакивало ее прошлую жизнь. Нелепую смерть Матхотопа. Осиротевшее без него селение. Хотя селения было жалко меньше всего.

Шиай подошел к мертвому Суачиасу, поднял его огненную палку и осторожно снял с груди шипастую тунху.

— Зачем? — спросила Апони.

— Вдруг она поможет нам защититься от бога Суачиасов, восставшего из мертвых? — предположил он.

И Апони кивнула. Хотя что-то внутри, в самом низу живота, беспокойно дернулось. Что-то, что очень не хотело этой тунхи. И было недовольно ее решением уйти.

Апони подошла к Матхотопу и присела рядом с ним. Она подозревала, что именно против. Кто. Она выполнит желание жреца. Его первенца она воспитает настоящим воином. Апони коснулась его руки, прощаясь. И пошла вслед за Шиаем.

А мертвый Матхотоп остался лежать на земле. И тяжелые капли падали на его лицо, и стекали невыплаканными слезами.

И внезапно его глаза распахнулись…

И уставились на меня немигающим взглядом. Я узнала его. Этот взгляд. Тот самый немигающий, гипнотизирующий взгляд, который затащил меня в эти сны в сельве.

Словно тяжелый камень упал у меня с груди, и я торпедой рванула со дна омута к поверхности воды, к воздуху…

— Келли! Келли, черт тебя подери! Да приходи ты уже в себя! — орал на меня кто-то знакомым голосом.

Знакомым голосом Брайана Уэйда, виконта Эшфорта.