Глава 14 Призрак

Сорок восемь часов. Именно столько назвал Измайлов, и эта цифра крутится в голове, так же как раньше крутились расчеты боевых операций.

Сорок восемь часов, чтобы преодолеть расстояние, которое в обычных условиях заняло бы вдвое больше времени.

Раскладываю карту, которую тоже нашел в кармане одного из нападавших. Прикидываю маршрут, избегая открытых участков и дорог, где могут появиться патрули или новые группы охотников.

– Смотри, – говорю, указывая направление Алене. – Здесь идем через горы, дольше, но безопаснее, чем по открытым тропам. К вечеру должны выйти к первой контрольной точке.

Девушка склоняется над картой, сосредоточенно изучая нарисованные линии.

– А если мы не успеем добраться туда к вечеру?

– Успеем, – говорю тверже, чем чувствую на самом деле. – Другого варианта я не рассматриваю.

Другого варианта действительно нет. Не сейчас, когда на кону не только моя жизнь.

Еще раз проверяю трофейное оружие, распределяю боезапас между собой и Аленой, стараясь, чтобы вес был посильным для обоих. Автомат в ее руках выглядит непривычно и в то же время уместно, будто эта женщина всегда была способна на большее, чем позволяла ее профессия.

Она умеет обращаться с оружием. Еще один факт, о которых я узнаю постепенно, слой за слоем, будто снимаю бинты с раны, о существовании которой даже не подозревал.

Начинаем движение после небольшого перекуса, темп умеренный, стараемся беречь силы для более сложных участков пути.

Первые несколько часов проходят в относительной тишине, которую нарушают только звуки шагов по каменистой тропе и редкие короткие фразы о направлении движения.

После той ночи между нами появилось что-то новое. Партнерство, более прочное, чем раньше, ощущение, что теперь мы действуем как единое целое, а не как спасенный и спасительница.

Но вместе с этим пришла и неловкость, тонкая, почти неуловимая, повисшая в паузах между нами, которую мы оба старательно избегаем называть вслух.

Ловлю себя на том, что стараюсь не смотреть на нее дольше, чем нужно, не задерживать взгляд на изгибе ее шеи, на том, как выбившаяся прядь волос падает ей на лицо во время подъема.

Не должен был этого допускать. Близость – это ошибка, которую теперь придется исправлять постоянным самоконтролем.

Мысль звучит правильно, логично, соответствует всем принципам, по которым я жил годами. Но тело не слушается этой логики, продолжает тянуться к ней каждой клеткой, будто вчерашняя ночь перезаписала какие-то базовые инстинкты, которые раньше служили мне безотказно.

– Привал, – останавливаюсь у небольшого ручья, стекающего с горного склона. – Пять минут, не больше.

Алена садится на камень, тяжело дышит после долгого подъема, но не жалуется, лишь молча пьет воду из фляги, найденной у одного из нападавших.

Смотрю на нее украдкой, и внутри поднимается волна, отдаленно похожая на панику, чувство, незнакомое мне за все годы службы, где страх был инструментом, а не помехой.

Боюсь. По-настоящему боюсь впервые за долгое время, и не за собственную жизнь.

Мысль о том, что с ней может что-то случиться, что преследователи могут добраться до нее раньше, чем удастся достичь безопасности, парализует сильнее, чем любая реальная угроза, направленная лично против меня.

Это неправильно. Страх должен обострять реакции, а не замедлять их. А сейчас, глядя на нее, я чувствую себя менее собранным, чем обычно, будто часть моего внимания постоянно занята не оценкой обстановки, а тревогой за конкретного человека.

– Ты в порядке? – спрашивает Алена, заметив мой пристальный, слишком долгий взгляд.

– Да, – коротко отвечаю, отводя глаза к горизонту, где начинают собираться утренние облака.

Не в порядке. Впервые за долгое время я не уверен в себе настолько, насколько привык быть уверенным.

Продолжаем путь, поднимаясь по каменистой тропе все выше, и с каждым шагом я пытаюсь вернуть привычную концентрацию, отделить эмоции от задачи, как учили годами тренировок.

Получается плохо.

Каждый шорох в кустах заставляет реагировать резче, каждый звук, доносящийся издалека, вызывает волну тревоги не столько за нашу безопасность в целом, сколько конкретно за нее.

Раньше я отвечал только за операцию, за миссию, за абстрактную задачу. Сейчас я отвечаю за живого человека, чье лицо помню лучше, чем собственное отражение, и это ответственность иного порядка, тяжелее любой боевой.

Останавливаемся на очередной привал у скального выступа, который временно защищает от ветра.

– Расскажи, как ты научилась стрелять, – говорю, стараясь отвлечься разговором от нарастающего внутреннего напряжения.

– Военная кафедра в институте, – говорит девушка, доставая из рюкзака остатки лепешек и деля их поровну между нами. – Потом дополнительная подготовка перед первой командировкой в зону конфликта. Врачам иногда приходится защищать себя и раненых, когда больше некому это сделать.

Она сильнее, чем я предполагал изначально. Не просто врач с добрым сердцем, а человек, готовый к худшему сценарию задолго до того, как он воплотится в жизнь.

– У тебя хорошая реакция, – говорю честно. – Для человека без специальной военной подготовки.

– Спасибо, – на губах легкая улыбка, впервые за этот тяжелый переход. – Стараюсь соответствовать компании.

Улыбаюсь в ответ коротко, почти незаметно, но чувствую, как это простое движение лицевых мышц отзывается где-то в груди теплом, которого я не испытывал годами.

Это опасно. Опаснее любой перестрелки. Потому что теперь есть что терять, и эта мысль сковывает сильнее любого физического страха. Я и так уже слишком многих потерял, но то были мои боевые братья с подготовкой, а это хрупкая девушка.

Усилием воли отгоняя тревожные мысли, поднимаюсь и протягиваю руку, помогая ей встать.

– Пора двигаться дальше. Впереди еще долгий путь.

Она берет мою ладонь, задерживает ее на секунду дольше, чем нужно, и в этом коротком прикосновении читается больше, чем в любых словах, которые мы оба избегаем произносить.

Уже осталось сорок три часа, чтобы довести ее до безопасного места, чего бы это ни стоило лично мне.

Продолжаем подъем в тишине, но теперь это молчание наполнено не неловкостью, а негласным пониманием того, что путь предстоит пройти вместе.

До самого конца, каким бы он ни был.