Глава 15 Алена

Через семь часов ноги перестают принадлежать мне.

Каждый шаг по каменистому склону отдается тупой болью в стертых ступнях, легкие горят от разреженного горного воздуха.

Держись. Просто держись, Короткова. Ты и не такое видела.

Михаил идет впереди, темп не сбавляет, хотя по его дыханию понятно, что этот переход дается ему тяжелее, чем он показывает. Надо бы посмотреть его швы, но я ничего не смогу сделать, если там все не так хорошо, как хотелось бы.

– Привал, – говорит наконец, останавливаясь у нагромождения камней, дающих хоть какую-то тень от полуденного солнца.

Я без изящества опускаюсь на землю, чувствуя, как гудят мышцы, как хочется просто закрыть глаза и не двигаться хотя бы час.

Осталось около тридцати часов. Тридцать часов и бесконечное количество километров непроходимой местности между нами и безопасностью.

Михаил садится рядом, протягивает флягу с остатками воды, следит, чтобы отпила не слишком много.

– Экономь, – говорит тихо. – Следующий источник только через несколько часов.

Киваю, делаю маленький глоток, возвращаю флягу. Молчим какое-то время, слушая ветер, гуляющий среди скал, и это молчание кажется подходящим моментом, которого я избегала последние дни.

– Расскажи про Горца, – спрашиваю наконец, глядя прямо в глаза, кивая на плечо.

Мужчина на секунду замирает, отводя взгляд к горизонту.

– Зачем? – спрашивает тихо.

– Хочу знать, – говорю твердо, хотя внутри все сжимается от предчувствия.

Он молчит еще несколько секунд, собираясь с мыслями, и когда начинает говорить, его голос звучит глухо, без обычной сдержанности.

– Служили вместе три года. Настоящее имя не назову, не имею права даже сейчас. Позывной Горец он получил за то, что мог пройти любую горную местность быстрее и увереннее всех нас вместе взятых. Он откуда-то с Кавказа, хотя почти не рассказывал об этом.

Слушаю внимательно, пытаясь уловить хоть какую-то деталь, которая могла бы связать этого человека с тем, что я ношу в памяти уже два года.

– Мы были на операции, – продолжает Михаил. – Не на той, о которой я тебе рассказывал раньше. На другой, двумя годами ранее. Засада, снова засада, будто судьба испытывала нас на прочность одними и теми же сценариями.

Он замолкает, желваки напрягаются, взгляд становится тяжелым, отстраненным, будто на секунду переносится туда, в тот день.

– Горец прикрывал отход группы, – говорит наконец. – Остался один против превосходящих сил, чтобы дать остальным время уйти. Я слышал по рации, как он держался до последнего патрона.

Не могу больше молчать.

– А потом? – спрашиваю, хотя разум подсказывает, что ответ очевиден.

– Потом связь оборвалась. Тело так и не нашли. Официально он числится пропавшим без вести, хотя все понимают, что это формальность для отчетности.

Молчу, пытаясь осмыслить услышанное, сопоставить с тем немногом, что я знаю о последних часах жизни Марата.

Не совпадает полностью. Насколько мне известно, Марат погиб при других обстоятельствах, или просто мне сказали то, что нужно было знать. Но что-то в этой истории отзывается слишком знакомой болью, слишком похожим сценарием безнадежной храбрости.

– Ты знаешь, что случилось с его семьей? – осторожно спрашиваю. – С кем-то, кто мог его ждать?

Михаил смотрит на меня внимательнее, словно уловив в вопросе нечто большее, чем простое любопытство.

– Не знаю, – честно говорит он. – Мы не обсуждали личное так подробно. Профессиональная привычка держать дистанцию даже с самыми близкими людьми. Но он говорил, что у него есть невеста.

Он что-то недоговаривает. Я чувствую это интуитивно, благодаря опыту многолетней работы с пациентами, скрывающими правду о своем состоянии.

Хочу спросить прямо, но выражение его лица подсказывает, что дальнейший разговор сейчас невозможен: слишком много боли всплывает на поверхность, слишком тяжело дается каждое слово об этом человеке.

Оставлю на потом. Он расскажет остальное, когда будет готов, так же, как я расскажу про Марата, когда придет время.

– Спасибо, что рассказал, – говорю просто, кладя ладонь на его руку.

Он накрывает мою ладонь своей, сжимает коротко, благодарно, и в этом простом жесте больше близости, чем в любых словах.

Поднимаемся, продолжаем путь, но воздух между нами теперь другой, более открытый, будто общая история потерь связала нас крепче, чем любая физическая близость.

Проходит около часа, прежде чем все меняется. Михаил резко останавливается, вскидывает руку, и по его напряженной позе понимаю: что-то не так, задолго до того, как сама различаю опасность.

– Ложись, – шепчет резко, увлекая меня за ближайший валун.

Слышу гул моторов внизу, на извилистой дороге, огибающей горный склон, и, выглянув осторожно из укрытия, вижу два внедорожника, движущихся медленно, методично, будто прочесывающих местность.

Не местные. Слишком организованно для случайного патруля.

– Профессионалы, – подтверждает мою догадку Михаил, наблюдая за машинами через прицел трофейного автомата. – Судя по маневрам, ищут именно нас.

Сердце начинает биться чаще, адреналин заглушает усталость последних часов. Машины останавливаются на дороге ниже, из них выходят несколько вооруженных людей и начинают подниматься по склону в нашу сторону.

– Они нас видели? – шепчу, чувствуя, как холодеют пальцы.

– Не уверен, – тихо говорит Михаил. – Но рисковать не будем. Двигаемся выше, тише, насколько возможно.

Начинаем отступать вверх по склону, стараясь не создавать лишнего шума, но камни под ногами предательски осыпаются, выдавая наше присутствие. Снизу раздается резкий окрик на незнакомом языке, потом выстрел, эхом отражающийся от скал.

Заметили.

– Бежим, – командует Михаил, и мы срываемся вверх по склону, петляя между валунами, стараясь использовать каждое укрытие.

Пули свистят рядом, выбивают каменную крошку из скал в опасной близости, и страх заставляет двигаться быстрее, чем позволяют уставшие мышцы. Михаил на бегу разворачивается, делает несколько ответных выстрелов, прикрывая наш отход, и это дает нам несколько драгоценных секунд для дальнейшего продвижения.

Резкая обжигающая боль пронзает предплечье в тот самый момент, когда я почти достигла следующего укрытия.

Задело.

Не сразу понимаю, что произошло, но горячая влага, растекающаяся под рукавом, и пульсирующая боль объясняют все без лишних слов.

– Ранена! – кричу Михаилу, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на панику, поднимающуюся внутри.

Он оборачивается мгновенно, лицо искажается тревогой, но останавливаться некогда, преследователи продолжают подъем, стреляя на ходу.

– Держись, – говорит резко. – До безопасного места уже недалеко, потом осмотрю.

Продолжаем подниматься, каждый шаг отдается острой болью в раненой руке, но останавливаться нельзя, остановка означает верную гибель под пулями преследователей.

Терпи. Просто терпи, ты не раз говорила это пациентам. Теперь примени этот совет к себе.

Наконец мы добираемся до узкого ущелья между скалами, недоступного для прямого обстрела снизу, и Михаил затаскивает меня в это укрытие, тяжело дыша после быстрого подъема.

– Дай посмотрю, – резко говорит, осторожно закатывая мой рукав.

Рана неглубокая, пуля лишь скользнула по коже, оставив неровный кровавый след, но от этого боль не становится менее реальной.

– Жить будешь, – с облегчением говорит Михаил, но взгляд у него тяжелый, наполненный чем-то вроде паники, которую он безуспешно пытается скрыть.

– Знаю, – говорю сквозь стиснутые зубы, пока он быстро перевязывает рану остатками ткани. – Я не в первый раз вижу кровь, даже свою собственную.

Он долго смотрит на меня, во взгляде смешиваются облегчение и страх, который, кажется, только сейчас начинает проговариваться вслух.

– Двигаться сможешь? – спрашивает, отрывая часть подола от моего платья и накладывая повязку.

– Смогу, – твердо говорю, поднимаясь, несмотря на боль. – У нас нет выбора.

Он кивает, помогает мне встать, и мы снова начинаем углубляться в горный массив, оставляя позади звуки погони, которые постепенно стихают, но не исчезают совсем.