Глава 17 Алена

На этот раз я просыпаюсь от того, что чувствую тепло руки Михаила, которая все еще обнимает меня даже во сне. Медленно открываю глаза. Тени в пещере изменили направление, солнце переместилось достаточно, чтобы понять: мы проспали дольше, чем планировали.

Сколько времени прошло?

Тихонько высвобождаюсь из объятий, но Михаил открывает глаза, словно почувствовав мое движение сквозь сон, мгновенно собирается и профессиональным усилием сбрасывает остатки дремоты.

– Сколько мы проспали? – резко спрашивает, садясь.

– Больше, чем планировали, – говорю, показывая на часы на запястье. – Сутки уже прошли.

Он тянется к спутниковому телефону, включает его, и на экране появляется тревожный сигнал о низком заряде батареи, мигающее предупреждение.

– Нужно связаться сейчас, пока есть возможность, – говорит, набирая номер Измайлова.

Ждем соединения, но вместо привычных гудков раздается короткий сигнал, а потом тишина. Он пытается снова. Экран телефона гаснет.

Батарея разрядилась окончательно.

– Твою мать, – цедит сквозь зубы, тряся устройство, будто это может вернуть его к жизни.

Не вернет. Аппарат мертв, а вместе с ним и последняя возможность узнать точное время эвакуации.

– Что теперь? – спрашиваю, стараясь не поддаваться панике, которая уже начинает подниматься внутри.

Михаил секунду молчит, обдумывая ситуацию с той холодной методичностью, которую я успела узнать за эти дни.

– Идем к точке заранее, – говорит наконец. – Придем раньше расчетного времени, будем ждать на месте. Окно в пятнадцать минут означает, что нужно быть готовым в любой момент за несколько часов до предполагаемого срока.

Разумно. Единственное разумное решение при отсутствии связи.

– Сколько до точки? – встаю, поднимаясь и разминая затекшие мышцы.

– Часов десять пути, если темп будет хорошим, плюс есть ночь, – говорит, быстрыми, отточенными движениями собирая вещи. – У нас будет запас времени на случай непредвиденных задержек.

Выходим из пещеры в предвечерний свет, в прохладный горный воздух, пахнущий камнем и редкой растительностью.

Первые часы идем молча, темп высокий, насколько позволяют наши раненые тела. Плечо по-прежнему болит при каждом резком движении, но терпимо. Боль стала привычным фоном, на который я научилась не обращать внимания.

До эвакуации меньше суток, если все пойдет по плану. Есть бесконечное множество вещей, способных разрушить этот план в последний момент.

– Как самочувствие? – спрашивает Михаил, оборачиваясь на очередном подъеме.

– Терпимо, – невольно повторяю его любимое слово. – А твой бок?

– Держится, – коротко отвечает, но по тому, как аккуратно он двигается, оберегая правую сторону, я понимаю: держится не так хорошо, как он хочет показать.

Останавливаемся у очередного источника воды, наполняем флягу, съедаем последние остатки лепешек, взятых еще в деревне.

Еда почти закончилась. Придется продержаться на голоде до самой эвакуации, если по пути не найдем ничего съедобного.

Продолжаем движение, солнце начинает клониться к закату, окрашивая горные вершины в теплые оранжевые тона, красота которых кажется почти издевательской на фоне постоянного напряжения последних дней.

– Смотри, – говорит Михаил вдруг, останавливаясь и указывая на горизонт.

Вдалеке, между двумя пиками, виднеется едва различимая полоса более ровной местности, плато, судя по всему.

– Это она, – говорит тихо. – Точка эвакуации там, за тем перевалом.

Сердце начинает биться быстрее от одного вида цели, наконец ставшей физически различимой, а не абстрактными координатами на карте.

Почти пришли. Еще несколько часов, и все это может закончиться.

– Сколько еще идти? – спрашиваю с надеждой в голосе.

– Часа четыре, может, пять, – говорит он, оценивая расстояние опытным взглядом. – Успеем добраться до предполагаемого времени открытия, даже отдохнуть.

Мы продолжаем путь с новыми силами, подкрепленные видом близкой цели, и разговор между нами становится более легким, почти обыденным, будто мы оба нуждаемся в этой временной иллюзии нормальности перед финальным испытанием.

– Что будешь делать потом? – неожиданно спрашивает Михаил, глядя куда-то вперед, а не на меня.

Вопрос застает врасплох своей неожиданной обыденностью после стольких дней выживания.

– Не знаю, – честно говорю. – Наверное, вернусь к работе. К тому, что умею лучше всего. А ты? – спрашиваю в ответ, хотя боюсь услышать его слова.

Он молчит дольше обычного, его взгляд прикован к горизонту.

– Я не думал об этом всерьез, – говорит наконец. – Слишком долго жил сегодняшним днем, чтобы планировать что-то дальше следующей операции.

Значит, будущее для него пока такое же туманное, как и для меня. Возможно, это единственное, что объединяет нас сейчас так же сильно, как общая опасность.

Идем дальше в молчании, каждый погружен в собственные мысли о неопределенном будущем, которое, возможно, наступит уже завтра, если нам повезет пережить сегодняшнюю ночь.

Совсем немного осталось до конца этой гонки со временем, и я не знаю, чего боюсь больше: не успеть до точки эвакуации или того, что случится с нами обоими после того, как все закончится.

Не хочу его терять.