Глава 19 Алена

Тьма опускается на горы быстрее, чем я ожидала, и вместе с ней приходит особая тишина, густая, почти осязаемая, в которой каждый звук кажется оглушительным.

Мы устраиваемся в неглубокой расщелине выше плато, откуда открывается частичный обзор на точку эвакуации, но сами мы практически невидимы среди камней.

Ждать. Просто ждать, наблюдая за темными силуэтами внизу, пытаясь понять, друзья это или враги.

Михаил лежит рядом, неподвижный, сосредоточенный, наблюдает за происходящим внизу через оптику трофейного оружия.

– Ну что там? – шепчу, не выдержав напряженной тишины.

– Пока не могу определить, – тихо отвечает он. – Движутся организованно, но недостаточно похоже на наших, чтобы быть уверенным.

Час за часом мы наблюдаем, но ясности не прибавляется. Только нарастающее напряжение, которое разъедает нервы медленнее и мучительнее, чем любая прямая угроза.

Я плотнее прижимаюсь к камню, чувствуя, как холод горной ночи пробирается под одежду, несмотря на близость мужчины.

– Замерзла? – спрашивает, не отрываясь от наблюдения.

– Немного, – признаюсь. – Но дело не в этом.

Дело в том, что тишина сейчас страшнее любой перестрелки. В перестрелке хотя бы понятно, что делать. А здесь только неизвестность и собственные мысли, от которых никуда не деться.

Молчим еще какое-то время, потом что-то внутри меня решает: сейчас или никогда.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – говорю тихо, глядя не на него, а в темноту перед собой.

Он опускает оружие, поворачивается ко мне всем телом, во взгляде читается внимание и готовность слушать.

– У меня был мужчина, – начинаю, голос предательски дрожит на первых словах. – Не так давно. Мы должны были пожениться, но не успели.

Я впервые за два года говорю это вслух. Не подруге на кухне за бутылкой вина, не психологу на обязательной консультации после возвращения из командировки. Здесь и сейчас, человеку, о существовании которого я не подозревала еще месяц назад.

– Он был похож на тебя, – продолжаю, чувствуя, как сжимается горло. – Такой же упрямый, такой же уверенный, что справится со всем в одиночку. Военный до мозга костей, из тех, кто всегда ставит службу на первое место, а все остальное – на второе.

Михаил молчит, слушает внимательно, не перебивая, хотя я вижу, как напрягается его тело рядом со мной.

– Я ждала его из каждой командировки, – продолжаю, к глазам наконец подступают слезы. – Считала дни, представляла свадьбу. А он каждый раз выбирал не меня, если приходилось выбирать. Выбирал долг, братьев по оружию, миссию. Не потому, что не любил, а потому, что не умел иначе.

Совсем как ты. Совсем как этот мужчина рядом со мной.

– В последний раз он уехал, пообещав, что это будет последняя операция перед отпуском, перед свадьбой, – мой голос срывается. – Обещание он не сдержал. Не по своей вине.

Михаил придвигается ближе, и в темноте я вижу, как меняется его лицо, как сквозь привычную собранность проступает что-то мягкое, будто моя боль отзывается в нем его собственной, еще не названной.

Медленно поднимает руку, касается ладонью моей щеки, большим пальцем осторожно стирает скатившуюся слезу.

Никто не прикасался ко мне так за последние два года. Так бережно, будто боится расколоть что-то хрупкое.

– Как его звали? – тихо спрашивает, не убирая руки и продолжая смотреть на меня с той внимательностью, с которой обычно оценивает опасность, только сейчас в этой внимательности нет ничего тревожного, только желание услышать, понять, разделить.

Момент истины. Тот самый момент, которого я избегала последние дни.

– Марат, – говорю просто, впервые произнося это имя вслух без привычной боли, разрывающей грудь.

Михаил замирает мгновенно, рука на моей щеке останавливается, дыхание сбивается на долю секунды дольше обычного.

Он знает это имя.

– Марат, – повторяет тихо, будто пробуя имя на вкус, сопоставляя его с чем-то из собственной памяти. – Фамилия?

Называю фамилию, голос дрожит от предчувствия.

Михаил молчит долго, слишком долго для простого совпадения, и в темноте вижу, как в его глазах собирается что-то тяжелое, боль, годами похороненная глубоко внутри, наконец поднимающаяся на поверхность.

– Горец, – говорит наконец тихо, почти беззвучно. И это не вопрос, он уже все понял.

Сердце на секунду замирает, а потом начинает биться так быстро, что кажется, вот-вот вырвется из груди.

– Да, Марат и был Горец.

Мир вокруг на мгновение перестает существовать. Слезы наконец прорываются по-настоящему, и Михаил притягивает меня к себе, обхватывает лицо обеими ладонями, вытирает щеки большими пальцами, снова и снова, словно пытаясь унять боль одним лишь прикосновением.

Он держит меня так осторожно. Мужчина, способный голыми руками обезвредить троих вооруженных противников, сейчас касается моего лица так, словно я самое хрупкое, что у него есть.

– Что случилось на самом деле? – спрашиваю сквозь слезы, глядя ему прямо в глаза. – Как он погиб? Мне никогда не рассказывали подробностей, только сухо цитировали извещение.

Михаил замирает. По его лицу пробегает тень, боль, старая вина, которую он носит в себе годами.

– Не могу, – тихо говорит он, качая головой. – Не сейчас, Алена. Не здесь.

Он отводит взгляд впервые за весь разговор, и в этом жесте столько всего сразу: и желание защитить меня от того, что я, возможно, не готова услышать, и его собственная неспособность произнести это вслух.

– Почему? – спрашиваю, хотя часть меня уже понимает, что настаивать сейчас бессмысленно и, возможно, жестоко.

– Потому что это не просто рассказ о смерти друга, – глухо говорит, снова беря мое лицо в ладони и заставляя посмотреть на него. – Это рассказ о том дне, который я проживаю в своих мыслях каждую ночь. Дай мне время. Обещаю, что расскажу все, когда мы оба будем в безопасности, а не на скале посреди чужой страны, ожидая, выживем мы или нет.

Голос ломается на последних словах, и впервые вижу, как этот несокрушимый человек оказывается настолько беззащитным перед собственной памятью.

Киваю, принимая его просьбу без дальнейшего давления, хотя внутри все еще горит непогашенное желание узнать правду до конца.

– Хорошо, – говорю тихо. – Когда будешь готов.

Он прижимает меня к себе, обнимает крепко, будто боится, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду.

– Он говорил о тебе, – произносит наконец, голос теплеет, несмотря на пережитое мгновение назад напряжение. – Не подробности, не имя, он берег это от нас, как берегут самое ценное. Но он говорил, что дома его ждет невеста и что после этой операции он наконец сделает все как надо.

Значит, Марат защищал меня даже в разговорах с боевыми товарищами. Не делился подробностями, не выставлял напоказ то, что было только нашим.

Теперь я плачу тише, но сильнее, а Михаил продолжает держать мое лицо в ладонях, стирая каждую новую слезу с той же нежностью, будто это часть какого-то безмолвного ритуала прощания и одновременно нового начала.

– Спасибо, – говорю наконец, немного успокоившись. – Что не побоялся моей реакции. Что сказал правду, хотя мог бы промолчать.

– Ты заслуживаешь знать, кто я на самом деле, – тихо говорит он, касаясь лбом моего лба. – Даже ту часть, которая связывает меня с твоей болью.

Мы сидим молча еще какое-то время, его руки по-прежнему на моем лице, будто он не готов их убрать, будто этот контакт – единственное, что удерживает нас обоих на плаву посреди пережитого потрясения.

Каким-то невероятным образом Марат привел меня к этому человеку. И, может быть, однажды я узнаю, чем закончилась его история. Но сейчас, впервые за долгое время, мне достаточно того, что рядом есть тот, кто помнит его таким, каким я никогда не видела – живым, любящим, полным планов на будущее, которое не успело наступить.

Внизу, на плато, силуэты продолжают двигаться в темноте, напоминая, что момент откровений скоро должен смениться моментом действия.

– Пора возвращаться к наблюдению, – говорю тихо, вытирая последние слезы уже сама.

Михаил кивает, но перед тем, как снова взяться за оружие, целует меня в лоб, задерживаясь на секунду дольше необходимого.

– Что бы ни случилось дальше, – говорит тихо, – я рад, что судьба свела нас именно так.

Я тоже. Несмотря на весь ужас последних дней, несмотря на боль, которая до сих пор живет во мне, я безмерно благодарна этой невероятной череде событий, которая привела меня к этому человеку.

Мы возвращаемся к наблюдению за плато внизу, но теперь между нами не просто партнерство перед лицом общей опасности, а нечто более глубокое, скрепленное общей памятью о человеке, которого мы оба знали и любили, каждый по-своему.

Нужно продержаться до рассвета. Осталось совсем немного. Если нам повезет.