Глава 11. Привет, Морриконе

О том, что нашу группу сорвали с учений и перекинули в горы для выполнения реальных боевых задач, знали все, кроме Библиотеки. Ее типа решили не волновать. Я, конечно, в отличие от матери, иллюзий, будто навязанная жена трясется за меня, не строил, но учитывая ее проблемы с вынашиванием, резонно согласился с выдвинутым раскладом.

Горы прочесывали преимущественно ночью. Двигаясь колонной по одному, месили подтаявшую грязь узкой тропы. Глина липла к ботинкам, тяжелыми комками рвалась с подошвы, с шорохом валилась в расщелины между камнями.

Черное небо. Черные скалы. Черные тени.

Внутри, сука, все в скрутку. Опыт, внимательность, инстинкты, характер, банальная чуйка — все работало на максимум.

Ошибки тут не прощались.

Во время учений, если поранёшь хуйню, получишь пару дополнительных километров в сыром бушлате. Здесь же ошибка — это груз двести.

Грязный, сука. Весь в поту. Насквозь провонявший гарью и тяжелым шлейфом мокрого металла. Даже в кожу въелось, будто насмерть. Неуспевающие сохнуть стельки в берцах прилипли к стопам, как куски льда. Но ко всему этому я привык настолько, что уже редко чувствовалось.

Внизу ущелья — костер. Заметил не только я, естественно, впередиидущие тоже тормознули.

Следом отозвалась рация:

— Группа, стоп. На позиции. Контроль.

Рассредоточились по склону. Бесшумно легли, вжимаясь в мерзлый пригорок. Устроили под щеки автоматы — холодное железо тотчас обожгло кожу.

В прицеле — полевые палатки, канистры, ящики с боеприпасами, раскиданное снаряжение, закопченные лампы, тот самый костер, семь человек вокруг него, еще четверо в стороне, двое у машины.

Говорили негромко. Слов не разобрать. Только приглушенное колебание голосов.

Сорвавшийся ветер принес из темноты снежную крошку, запах жареной дичи и едкий дым.

— Снаружи тринадцать, — ожила рация. — Левый фланг — костер. Центральный — следующая четверка. Правый — машина. Готовность.

Утопив приклад в плечевом суставе, согласно команде определился с мишенью.

Прицел — в голову. Палец — на спуске.

— Контакт — по сигналу.

И все замерли.

Дыхание замедлилось. В нитку вытянулось сердцебиение. По эмоциям — ноль. Полная сосредоточенность.

Ветер затрепал натянутый между палатками брезент. Один засмеялся. Не мой. Мой встал — я среагировал, поднимая прицел следом за ним. Наблюдал, как он, прикрывая руками сигарету, подкуривает. Огонек блеснул, освещая лицо бородача, когда затрещала помехами рация.

— Работаем.

Я выстрелил первым. Следом понеслась очередь остальных. Но я ее не слушал. Отследил, как моя цель дернулась, пошатнулась и рухнула в пыхнувший искрами костер. И повел прицелом дальше по ущелью. Реагируя на движение, вновь открыл огонь. Менял цель за целью, не давая шайке сориентироваться.

Крики, шум, беготня, разрывной грохот выстрелов.

Гремело в ответку — пули чиркали по камням, поднимали пыль, с глухим звуком били в землю.

— Уходящий, двадцать метров, левее склона, — проинформировал командир.

Я метнулся, выхватил, отработал.

Чуть позже, когда основная часть была разбита, по команде того же командира спустились в ближний бой и зачистили гнездо. Разнесли схрон, проверили тела, собрали оружие, документы, технику. Упаковали уцелевших. Погрузили своих раненых.

К рассвету по старому маршруту двинулись в лагерь.

Горы оставались такими же темными, даже когда небо серело, но больше не представляли опасности.

Последняя точка. Задача выполнена. Операция закрыта.

— Приказ поступил! Возвращаемся! — заорал кто-то уже в лагере.

Я, не скидывая ни шлем, ни бронежилет, ни разгрузку, проверил первым делом телефон и обнаружил с десяток пропущенных от Библиотеки.

Блядь.

Под передней частью бронника пронеслась судорога. Затем, со сходящим с переполненной тревогой башки потом, дрожью пробило спину и окаменевший пресс.

Набрал.

Вслушиваясь в рваную цепь гудков, сцепив зубы, сложил короткий матерный запрос в пустоту, чтобы гребаный сигнал дал связаться.

Один, два, три… На четвертом гудке — резкий щелчок и тяжелый выдох в динамик.

— Алло, — трубку сняла мать.

Ее взвинченный, явно запыханный голос заставил меня уже серьезно напрячься.

— Что там? — отбил сухо, без запинки.

— Рожаем, — сообщила мама.

И будто в подтверждение на фоне зазвучали лязг металлических инструментов, очевидная суета и нетипичные моему мозгу команды.

— Давай, давай, давай… Тужься, Милочка… Еще… Еще тужься… Еще немножечко, девочка… Со всех сил, родная!

Натужное и сдавленное мычание. А следом за ним крик. Долгий, адски болезненный, переходящий в мучительный стон.

Меня, блядь, пробрало новой волной дрожи. До свежего пота. Мокрыми стали даже пальцы, которыми стискивал мобильник.

— Я не могу… Не могу… Не получается… — услышал лепетание Библиотеки, и по полной, на хрен, заколотило.

— Потуги идут уже тридцать минут. Плод крупный. Не получается вытолкнуть, — скороговоркой доложила мама. — Ты когда будешь? Мила переживает, что ты не успеешь к выписке.

Еще один крик. Громче. Острее.

Я сжал переносицу и шагнул в сторону, словно это могло отдалить доносящиеся сигналы.

— Успею, — выдал исключительно ровно.

— Руслан?! Алло! Ты слышишь меня?!

Слышал. Слишком хорошо слышал.

Библиотека снова голосила, выдавая нечеловеческие усилия, и захлебывалась воздухом вперемешку с рыданиями.

С трудом переведя дыхание, я покрепче сжал мобильник.

— Слышу. Успею, говорю. Приказ пришел. Вылеты начнутся после обеда. Буду проситься в первую группу.

— Отлично… Головка большая…

— Что?

— Головка у ребенка, говорю, большая, — прорвалась мама сквозь шум помех.

Я неосознанно зашагал по времянке. Уже без остановок.

Просто, блядь, понять пытался, почему этого головастика, которому спокойно не сиделось в животе на протяжении беременности, не могли теперь оттуда выпереть.

— Мила… — мать осеклась. — Боже мой…

И в этот момент заорал кто-то другой:

— Операционную! Срочно!

Рация на груди хрипнула, но я, блядь, не слышал. Мозг заклинило на одном — операционная. Внутри все сжалось и волоком запросилось наружу.

— Мама? — выдохнул отрывисто.

Но она не отозвалась. Не улавливал и ее дыхания. Телефон, очевидно, был резко отброшен в сторону.

— Готовьте наркоз!

— Она в сознании, говорите с ней!

— Мила, ты слышишь меня? — мамин голос дрожал. — Держись, моя хорошая… Держись, умничка…

Вальнувшая по моей спине обжигающая волна, избрав какую-то странную диверсионную тактику, вернулась обратно и ударила жаром не только затылок, но и часть рожи. Да с такой силой, что застучало в висках.

— Больно… — голос Библиотеки был таким слабым, будто умирающим.

Когда я это осознал, меня закидало гребаными мурашками и по итогу всего сотрясло.

Писк. И связь оборвалась.

Я отложил телефон и, не меняя позиции, на том же месте тяжело опустился на пол.