Глава 30. Про любовь, про тебя…

Я заверила Чернова, что мы с Севой продержимся без подгузников до вечера. И мы держались. Но легко не было. Уже к середине дня я ощутила стыдливое чувство несостоятельности — ведь наши родители как-то справлялись. А у них не то что подгузников, даже автоматических стиралок не было. И тут я, неженка, суток не прошло, уже выбилась из сил.

Хорошо, что мама навезла когда-то клеенок и настояла на том, чтобы я их положила хотя бы под пледы, которые обычно стелила под простыни для тепла и комфорта. Матрасы не пострадали. Но стирки собралась целая гора. Весь день бегала — одно вынимала, другое закладывала.

На Севушке, естественно, моя халатность тоже сказывалась. Без подгузников он не мог толком спать. Бедный малыш — и часа не проходило, как сырость выдергивала его из сна, уюта и покоя. Он морщился, кряхтел и обиженно плакал, не понимая, что за подлянки я ему устраиваю.

— Хороший мой… Мама не специально… — бормотала я ласково, переодевая сына. — Папа бы тебе лучше объяснил, правда? И рассмешил бы… Как всегда…

Улыбнулась, вспомнив те фирменные выражения, от которых у меня обычно округлялись глаза. Поначалу сомневалась и в уместности этих слов, и в его чувствах к ребенку. Все казалось грубым и даже странным. Но за два месяца наблюдений я изменила свое отношение к шуткам Чернова. Его собственный отец ведь тоже постоянно что-то такое выкатывал, обращаясь к своим сыновьям. Сейчас я не сомневалась, что Руслан любит Севу. Ну вот такая у Черновых форма нежности. Мужская, что ли. Без сюсюканья, но с искренней заботой. Для меня дико, потому что пока я росла, в нашем с мамой окружении настоящих мужчин не было. Только особи мужского пола, которые путали уверенность с хамством, а ответственность — с подачками после пьянки. Никто из них и дня бы с младенцем на руках не провел. А уж говорить с ним, успокаивать, находить подход, как это делал Руслан, которому отцовство буквально на голову свалилось — и подавно. Но страшнее всего было то, что эти «мужчины» пользовались своей силой, чтобы получить желаемое от тех, кто по природе слабее. Мама это называла «животной натурой» и говорила, что они все примерно одинаковые. Вот я для себя и решила, что жить с таким никогда не буду. А раз других нет, то лучше одной. И в МВД пошла не только, чтобы уметь постоять за себя, но и защищать других.

Так что никаких симпатий, никаких желаний, никаких бабочек в животе… Пока в зону моего личного пространства не вошел Руслан Чернов. Именно вошел. Не ворвался. Характерно, как входит истребитель — целенаправленно, точно по координатам, с тем самым стальным самообладанием, за которым скрывается ударная мощь.

Но угрозы от него я не чувствовала.

Долго прятала от себя, но помнила до мельчайших деталей, как резво застучало сердце, стоило ему оказаться рядом. Не от страха. От растерянности и… незнакомых желаний.

Руслан был сильным, горячим, сосредоточенным и настойчивым. Целовал с напором, но этим напором не ломал, а будто разгонял мою нерешительность. Вел в нужном направлении и брал ответственность на себя. Всеми действиями он словно бы говорил мне: «Смотри, мне можно доверять. Я сильный, главный, но тебя не обижу». А в прикосновениях читался самый важный вопрос: «Можно?». Он будто даже не верил, что я позволяю. Перепроверял. Читал не только по отклику, но и по глазам. Я точно знала: если оттолкну, он отступит. Но я не отталкивала. Не хотела. Пусть и дрожала, словно от холода, внутри было тепло.

Новое, удивительное и очень приятное тепло.

Да, я молчала. Но не потому что терпела. А потому что захлебывалась эмоциями и ощущениями, в которые ранее не доводилось падать.

И когда все случилось… мне не было больно, как отовсюду пугали.

Близость с Русланом Черновым была чрезвычайно чувственной, до невозможного телесной и попросту оглушительной.

Так что после я не могла ни смотреть ему в глаза, ни находиться в его энергетическом поле, ни даже просто рядом дышать. Казалось, что тело стало прозрачным, нервная система — обнаженной, а сердце — чересчур большим, чтобы умещаться в грудной клетке.

Сбежала. Но он догнал. Так же уверенно, будто четко зная, что ему надо.

И я опять позволила. Даже без защиты. Не могла не позволить.

Второй раз был… еще глубже.

Чернов словно в саму суть меня входил. С намерением остаться. Запомниться. Пропитаться. И у него получалось. От потрясающей переполненности — физической и душевной — тряслась так, что создавалось ощущение, будто клетки одна за другой выходят из строя и снова включаются уже обновленными, более живыми, чувствительными, остро пульсирующими. Каждое движение Руслана отзывалось внутри, как толчки по оголенным проводам. Он идеально вписывался в структуру моего организма.

Это было страшно. И прекрасно.

Лежала под ним, вцепившись изо всех сил. И смотрела во все глаза, все еще не веря, что вот он — другой. Настоящий. Тот, кто примет меня такой, какая я есть — с разбитой самооценкой, с жесткой броней, с неверием в мужчин и с робкой надеждой, которая под всем этим жила.

Впервые я так полно ощущала, что не одна в этом мире.

Внутри тогда что-то расплавилось, потекло и обернулось жаром, который я не забыла по сей день.

Но…

Ни тогда, ни сейчас у меня не получалось это выражать. Ни словами. Ни действиями.

В ту ночь я очень стыдилась того, что позволила ему сделать. Все-таки в голове еще сидело убеждение: секс — это плохо. Закуталась в простыню и отвернулась. Но в душе ждала, что Чернов снова развернет, обнимет и настроит на свою волну.

А ему больше не нужно было. Что-то спросил — как-то даже пренебрежительно, подчеркивая разницу между нами — и оставил в покое.

Двух раз достаточно. Внутри все подломилось, когда это поняла. Стало так плохо, что я даже тихо заплакать не смогла. Только болезненно сжалась.

Меня будто высушило. Сожгло дотла.

И утром…

Когда нас поймали его родители, Руслан не объяснил, кто я. Может, это слишком наивно, но первые минуты я надеялась, что он как-то обозначит меня… Не потому что мы о чем-то договаривались. Авансом, в знак своего отношения. Но Чернов молчал. Вот и вышло так, словно я девчонка на раз. Случайная. Проходная.

И все, что я чувствовала ночью — все это красивое, оглушающее, горячее — разбилось. Рассыпалось, как стекло. Мне не оставалось ничего, кроме как смести эти осколки. И спрятать. Так глубоко, чтобы никто не нашел. Даже я сама.

Притворялась вместе с Черновым, что та ночь ничего не значила.

Но…

Как показало время — он остался.

В теле. В памяти. В сердце.

Не будь Севы, мы бы так и разошлись. Каждый в свою сторону. А так… Все вылезло. Я снова не смогла оттолкнуть Чернова, даже точно зная теперь, насколько для него все несерьезно. Ведь были другие… Именно это больнее всего.

Но я гордилась им, как бойцом. Восхищалась, как отцом. Ценила, как главу семейства. Он давал главное — чувство абсолютной защищенности. Причем не только для сына. Но и для меня тоже.

Вот почему мне так хотелось отдавать ему в ответ свою заботу. Хоть как-то. Пусть в мелочах. Сегодня, к примеру, день сумасшедший, а у меня к его приходу и борщ, и гора пирожков. Только так могла показать, что он важен для нас.

И… Остальное тоже хотелось дать. Здесь. Дома.

«Как насчет расширения обязанностей?»

Сколько себя ни одергивала, весь день прожила в жгучем, едва сдерживаемом предвкушении.

Как все будет? Где? Сколько раз?

Это ведь уже не вспышка по пьяни. Осознанный шаг.

Боялась, конечно…

Себя. Своих эмоций. Потери самообладания. И того, что влюблюсь в него слишком сильно.

Но я хотела быть с Черновым. По-настоящему.

Ближе к девяти поймала себя на том, что без конца проверяю часы. Считала не просто минуты… Удары своего сердца. Прислушивалась к каждому щелчку в подъезде, к каждому шагу за дверью.

Ждала. Очень сильно ждала.

И когда Чернов, наконец, вошел в квартиру — с подгузниками и презервативами — по телу прокатился горячий шквал. От пяток до макушки.

— Привет, — выдохнула, не в силах удержать взгляд на уровне глаз, которые тотчас взяли в оборот, захватывая дух тем самым неприкрытым чувством голода.

Старалась держать лицо, но внутри все уже плыло. Сорвавшись, закурсировала по смуглой коже, дрогнувшему кадыку, выступающей линии ключиц, мощным плечам… И в голову вдруг ударила мысль: «Совсем скоро я увижу его полностью голым…».

Вмиг еще сильнее смутилась. Щеки прям полыхнули, губы онемели, во рту пересохло, а дыхание сбилось. По спине же полетел озноб. Даже волосы на затылке зашевелились.

— Привет, — отозвался Руслан хрипло. И, прочистив горло, вроде бы с иронией добавил: — Это, наверное, редкое комбо, — показал на упаковку «Libero» и ленту «Durex». — Все, кто стоял в очереди за конской мазью, смотрели на меня как на салагу, который уже провалил миссию.

Я хихикнула. Скованно и невнятно. Не столько из-за шутки, сколько из-за сумасшедшего волнения, которое уже не могла держать внутри. За ребрами все дрожало, словно там студень. И рукам, которыми прижимала к себе Севу, тоже веры не было — тряслись, теряя силу.

— Да они не поэтому смотрели… — просипела задушенно.

Я бы тоже смотрела…

— А почему? — ухватился Чернов, прищуриваясь.

Готовый слушать, что бы я ни сказала.

Я пожала плечами, но все же выдавила:

— Просто на тебя… Ты… притягиваешь внимание…

Он хмыкнул. Легко, без насмешки. Не сводя с меня взгляда, которым слишком много умел выразить. Своей плотской жаждой сжигал едва ли не сильнее, чем утром прикосновениями.

Забрав «покупки», я поспешила с ними в спальню. Там, спрятав все, сделала паузу, чтобы перевести дух. Техника «дыхание по квадрату[5]» — четыре секунды на вдох, четыре на задержку, четыре на выдох и еще четыре на паузу — работала слабо, но все же… Я пыталась делать хоть что-то.

Когда вернулась, Руслан уже мыл в ванной руки.

Прошмыгнув мимо приоткрытой двери, зашла в кухню. Все было готово — и сало, и хлеб, и сметана, и пирожки уже красовались на столе. Оставалось лишь налить борщ.

Пока доставала тарелку, появился Руслан. Разгружая меня, он без слов взял Севу.

Я заискрила. Не только от контакта. А просто потому что он вот такой… Внимательный.

— Ну что, «Добрыня»? На сколько стирок напрудил, а? Да я вижу, что все завешано. Старался, да, енот? Загонял мать? Смешно тебе? Спасибо хоть соседей не залил.

Сева и правда смеялся. Мне уже казалось, он будет хохотать, что бы Руслан не говорил. Просто от интонаций, которые научился различать.

— Все… Садись, ешь… — шепнула на ходу.

Поставив на стол тарелку с борщом, забрала сына. Не только потому, что не хотела, чтобы мешал… Было сложно сейчас смотреть на них вместе. Да и дрожащие руки требовали спасения.

Ужин прошел в полном молчании. Что мы ни делали, напряжение между нами росло. Создавалось впечатление, что сам воздух становился плотным, горячим и наэлектризованным.

Но самым сложным процессом стало купание. Я старалась дышать ровно, но выходило неприлично поверхностно, с лишними задержками и двойственными стартами. В горле стоял ком. А в груди жара было уже столько, сколько не было никогда. Я плавилась изнутри. И взгляды Руслана никак не улучшали ситуацию. А уж когда он случайно касался, внутри что-то вспыхивало, словно фитиль какой-то дотягивался до заряда. Отклик шел по всему телу. Но собиралось все внизу живота. Там вспыхивало. Срывалось. Готовилось к детонации.

Никакая тактика не спасала.

Чувствовала, что Руслану тоже сложно. Он ушел на балкон, как только мы принесли Севу в спальню. Пока я одевала, кормила, укладывала ребенка и сама принимала душ — курил. Но стоило мне выйти, он тут же нырнул в квартиру.

Столкнулись взглядами — коротко, но мощно. И внутри меня с такой дурью все сотряслось, что показалось: тот самый взрыв вот-вот случится. Но нет. Не случился. Просто внизу живота скопилась боль — острая, требовательная, жгущая.

— Ты все? — спросил Руслан отрывисто, не сбавляя хода. Я кивнула, не в силах даже слово вымолвить, невольно вдыхая не только запах табака, но и обжигающе родной аромат мужского тела. — Я быстро, — отбил сдержанно, будто давая серьезное обещание.

И зашел в ванную.

А мое сердце тотчас врубило барабанный бой.

Громкий. Неумолимый. Зовущий на штурм.

Прошла в спальню. Возле кровати на мгновение застыла. Однако, поколебавшись, все же сняла халат. Забралась под одеяло Чернова, которое сейчас было общим, но пахло исключительно им. Этот запах так плотно лег на мое тело, что я тут же задрожала. И уже не могла остановиться. Меня било и било, несмотря на все усилия расслабиться.

И вот напряжение достигло пика… Вода выключилась, дверная ручка щелкнула, и послышались шаги.

Медленные. Тяжелые. Уверенные.

Каждый словно удар по моим воспаленным нервам.

Чернов шел. Ко мне.

Навсегда? Или на одну ночь? Я не знала.

Но ждала. С тем самым жаром, который уже невозможно было ни погасить, ни укрыть.