Глава 31. Эта ночь нам покажется сном

Людмила

Казалось, все было решено, согласовано и просчитано до мелочей. Действовали ведь, как и положено, строго по пунктам. Но стоило Руслану переступить порог спальни, все планы полетели в трубу. Сева, не проспав и получаса, разразился плачем.

Наверное, я слишком зациклилась на близости… Крик стал полной неожиданностью. Я бы замерла в оцепенении примерно как утром, но зов сына был столь пронзительным, что сердце вмиг откликнулось и заныло той уникальной болью, которая являлась неотъемлемой частью материнской любви.

Сдернула с себя одеяло, вскочила на ноги и без промедлений бросилась к кроватке.

Севушка к тому моменту, как я подбежала, уже дергал кулачками, сучил ножками и брал новые ноты — горестно всхлипывая, вытягивал тоненькие и рваные душераздирающие звуки.

— Маленький мой… Мамочка здесь… Все хорошо… — зашептала, подхватывая сына на руки.

Он не сразу успокоился. Тыкаясь в меня носиком, еще какое-то время отрывисто жаловался, пытаясь передать то, что его ранило. Проблема однозначно не касалась голода. Севушка хорошо поел после купания и сейчас не предпринял ни единой попытки найти грудь.

— Ш-ш-ш, мой родной… — повторяла я, покачивая сына.

Помимо нежности, душу рвало чувство вины за то, что в какой-то миг мне было жаль не только малыша, но и себя.

Эта ночь должна была стать особенной.

Я так ждала ее. Надеялась. Мечтала, выстраивая в голове ход событий чего-то настоящего, зрелого и, как мне казалось, выстраданного. Хотела не просто телесной близости, а какого-то единения, чтобы растворить в нем боль, страхи, одиночество и все еще непонятную, немного странную, лишь недавно осознанную, однозначно пугающую, но одухотворяющую любовь к мужчине.

Наверное… Не судьба…

Размышляя подобным образом, я старалась переварить, смириться и отпустить.

Но не успела.

Чернов подошел и застопорил уже известным способом, обнимая сзади. В этот раз, демонстрируя ту силу, которой я восхищаюсь, меня и сына одновременно.

Внутри тут же разлилось тепло.

Вот она — защита. А с ней поддержка и забота.

Можно не держаться. Не бороться. И даже сомневаться грех.

Он рядом. С нами. И этого достаточно.

— Эх ты, «Добрыня»… — выдохнул Руслан с характерными интонациями — по-военному сухими, на хрипе шероховатыми, но с упором в брутальную нежность. Эта смесь, как бывало и раньше, ударила в основание моей шеи — туда, где сходились нервы и остро ощущалась каждая эмоция — чутким покалыванием. — Мать с отцом даже в контакт войти не успели, а ты уже подорвался, — продолжал муж, трогая губами мой нервно вибрирующий висок. — Вырастешь — поговорим по-мужски.

Я, несмотря на жар смущения, засмеялась, а Сева, притихнув, навострил ушки и забегал глазками. Отыскав папу, довольно дернул ножками, поводил губками и застыл в ожидании следующих фраз.

— Контроль ведешь, да? Отключайся, — протянул Руслан еще чуть ниже и значительно мягче, и я почувствовала, как его грудь едва заметно вздрогнула — сдержанно, будто внутри бушевало нечто большее, чем он мог показать. — Ложись спать, боец. Вахта моя. Все будет в порядке.

Наш маленький радар внимательно ловил каждое сказанное отцом слово и выдавал в ответ гудящие звуки согласия. А потом вдруг… Просто закрыл глазки и стал засыпать, будто в самом деле понял, что мы в безопасности, и можно расслабиться.

Я сглотнула и, цепляясь за ладонь Руслана, которая до этого находилась поверх моей кисти, сдавленно попросила:

— Не уходи.

— Не собирался, — ответил глухо, но твердо.

Без колебаний. Будто клятву дал.

И обнял крепче.

Подбородок лег мне на макушку, а руки, усилив давление, прошлись по бокам — неторопливо и очень чувственно. Я зажималась, чтобы не выдать свои реакции, но когда один из его больших пальцев задел край ночнушки на бедре, дернулась, словно кожи оголенный провод коснулся. Горячие ладони Руслана ненадолго застыли, а затем двинулись вверх — по внутренней части ног, избегая прямого контакта с тем местом, где уже било жгучей пульсацией, к животу и под грудь. Обхватили так плотно, что я на шумном выдохе чуть не выронила Севу… Он и придержал.

Так мы и стояли какое-то время… Покачиваясь.

А потом я осторожно опустила спящего сына в кроватку, укрыла, задержала взгляд на пухлых щечках, которые пришли в движение, когда Сева принялся посасывать воображаемую грудь, и с улыбкой отступила в сторону.

Чернов тут же развернул меня к себе. Не грубо. Без какой-либо резкости. Но с явным, едва сдерживаемым намерением.

Столкнулись глазами, и я, вздрогнув, невольно попятилась.

Все потому, что через взгляд Руслан реализовывал всю свою мужскую природу — целеустремленную, мощную, суровую. Всю суть бойца, который знал, что уже завоевал. И не собирался отпускать. Никогда.

«Никогда?» — запнулась в собственных мыслях.

Именно так я чувствовала. Именно так транслировал он.

Когда уперлась ягодицами в подоконник, мы с Черновым вдруг оказались примерно в том же положении, с которого когда-то стартовала наша история. Как будто кто-то аккуратно вел нас по кругу и, наконец, замкнул его в точке отсчета.

Те же тени. Та же дрожь. Та же невозможность отвести взгляд.

Пьянящий дурман. Без какого-либо алкоголя.

Руслан смотрел неотрывно. Глубоко в меня. И мне от него, еще до того, как прикоснулся, стало так жарко, что дыхание начало со звенящими порывами испаряться.

Тяжелые и жгущие ладони легли мне на бедра, смяли край сорочки и застыли.

— Сама снимешь? Или помочь? — выдал Чернов с пропитанной сексуальным напряжением хрипотой. Дыхание, в отличие от моего, оставалось выдержанным. Но в зрачках, вразрез внешнему контролю, плясал тот самый огонь, который он стремился перекинуть на меня. — Я не давлю. Просто спрашиваю, как для тебя комфортнее.

О, да, Руслан держал не только дыхание. Всю ситуацию. Как боец линию фронта — хладнокровно, сосредоточенно, четко.

В этой уверенности не было места сомнениям. Ни его. Ни моим.

Я стеснялась своего тела. Даже в тусклом свете ночника. Но взгляд Чернова и без всякого давления показывал: пути назад нет. Я не могла так поступить с ним. С нами. Да и, если уж совсем честно, страх оттолкнуть Руслана своими зажимами был сильнее опасений, что в новом виде я ему не понравлюсь.

Накрыв ладони мужа своими, я, сбиваясь на неровные свистящие вздохи, протянула их чуточку выше и застыла. Он все понял. И продолжил то, на что у меня не хватало решимости — поддев пальцами ткань сорочки, принялся медленно, а от того как-то слишком интимно меня от нее избавлять.

Не вытерпев накала, в котором так явственно ощущалось непривычное благоговение, я все же задохнулась. Мгновение, и грудная клетка попросту перестала мне подчиняться. Кислород застрял на полпути, спрессовавшись в тугой ком под горлом. Все ребра свело. Я инстинктивно подняла плечи, немного выгнулась и, едва удалось отфильтровать и вытолкнуть из себя увлажнившийся воздух, всем телом содрогнулась.

После, уже без сорочки, не в силах осознать, как именно Руслан меня ее лишил, опала, уходя в сторону холодного стекла. Он молча подхватил, твердо сжав мои плечи руками. Этот жест не казался грубостью, хоть и исполнен был довольно жестко. Чернов будто сам точку опоры искал. Замер же, выдерживая необходимую паузу.

Эта пауза, увы, была бесполезной.

В моих висках так громко застучало, что в какой-то момент я перестала слышать. Но прекрасно могла видеть — тело Руслана, от ключицы до пояса. Мускулы, которые визуально больше походили на стальные плиты, чем на живую плоть, сейчас подрагивали и раздувались в такт дыханию, которым он уж не так четко владел. Температура внутри Чернова росла стремительно. Это чувствовалось хотя бы по тому, что теперь он обжигал даже на расстоянии в полтора десятка сантиметров.

Через пару минут полного ступора его рука неспешно скользнула по моей спине и нащупала застежку бюстгальтера.

— Не надо… — воспротивилась отрывисто, едва не взорвавшись от того, что успело разбухнуть в груди. — Это оставь…

— Почему?

Если я дышала в каком-то ускоренном взвинченном ритме, то Руслан будто вообще не дышал.

Только смотрел.

Боже, как он смотрел…

Из-под потяжелевших век с той колкой жаждой, которая включала внутри меня неведомые точки отклика.

— Молоко… Потечет… — пояснила шепотом.

— Ну и что? Пусть течет, — отбил Чернов резковато. Пока я моргала, в надежде прийти в себя, а заодно и продышаться, еще больше ошарашив, заявил: — Ты мне целиком нужна.

Я сглотнула. Но возразить не смогла.

И…

Руслан, распечатав мою уязвимость, обнажил свой интерес.

Не только глазами, в глубине которых полыхнуло стремительным возрастанием влечения.

Но и словами:

— Охуеть, они классные стали. Просто пиздец.

И сам голос — он потерял всякую выдержку, отчетливо дрогнул от перегруза и упал настолько, что заскребло по ушам. Не из-за матов, которых я в речи Чернова практически никогда не ловила.

Именно из-за звучания.

Густого. Просевшего. Гудящего. На грани срыва.

Ему нравилось? Так сильно?

Застыла, будто пришпиленная. Его воспаленным взглядом, который продолжал курсировать от соска до соска, словно в этой путанице он непредумышленно сам на себя какой-то крепчайший приворот намотал.

Боже…

Он не просто принимал. Он получал удовольствие.

А я этим удовольствием захлебывалась.

Жар охватил тело полностью. И горело оно столь яростно, будто по коже прошлись утюгом. Беспощадно. С нездоровым вниманием к каждому миллиметру.

А я еще возьми и опусти взгляд… Руслан был в одних трусах — несостоятельных белых боксерах. Несостоятельных, потому что похоть Чернова разрушала саму суть их предназначения — скрывать наготу. Просматривались и полномасштабные объемы, и впечатляющий рельеф, и даже цвет кожи.

Внизу моего живота сжалось, вывернулось и расползлось огненными судорогами. Несколько прострелов, и волна ушла вверх. Прежде чем, шмальнув со всей дури, добралось до головы, зацепило сердце. Оно отозвалось, задыхаясь, будто что-то живое, и ударило по организму дикой дробью.

Но я продолжала смотреть.

С любопытством. С трепетом. С тем сумасшедшим восторгом, на который только способна женщина.

И… Прикоснулась.

С тем же неудержимым желанием и, вероятно, откровенным восхищением. Как давно мечтала, повела пальцами по темной поросли жестких волосков. Подушечки тотчас заискрили. Я будто с настоящим источником энергии столкнулась. Внутри что-то включилось. Заработало. Дошло до накала. Понеслось по телу импульсами. Но быстро погасло — Руслан вздрогнул, и мышцы его пресса сократились, а я в панике отдернула руку.

Только в моменте поняла, что конкретно обожглась.

Сердце бухнуло в живот. А там ведь эпицентр. Закоротило тут же. И трясти начало так, что не скрыть.

— Извини… — выдохнула пристыженно. — Мне просто… Было интересно…

Обтерев руку о свое бедро, попыталась спрятать ту за спиной. Но Чернов поймал и… приложил обратно. Чуть ниже. Туда, где под плотной твердой и обжигающе горячей кожей бился пульс. Бился крайне часто.

— Не смей извиняться, — толкнул хмуро. — Трогай. И не пугайся. Я реагирую, потому что… крышу рвет, — признал со всей серьезностью, но при этом с перебоями. Наклонился. Заставляя меня задыхаться, скользнул губами по моему уху. — Нравится? — спросил, будто реально важно. И повторил: — Трогай.

Внутри меня будто завелась оса. Хотя, наверное, целый рой. Летая по организму, они ударялись в органы и другие препятствия, путались в связках, залипали в нервных волокнах, словно в паутине, и без остановок жалили.

Сердце уже не вытягивало заданную нагрузку. Но выбора у него не было. Как и у меня. Точка невозврата осталась где-то позади.

Мне действительно нравилось трогать Руслана. Нравилось и то, что он удерживал мою руку. Так у меня была отговорка перед сопротивляющимся этой ситуации мозгом. И находились ресурсы, чтобы двигаться.

Как осы дразнили мои внутренности, так мои пальцы поражали чувствительные окончания на кажущейся непробиваемой коже Чернова.

Мы оба дрожали.

Он — почти незаметно, по большей части только ощутимо. А я — вовсю.

Я забыла о собственной наготе. Напрочь. Ведь мы смотрели друг другу в глаза. За все то время, что я исследовала тело мужа, зрительный контакт ни разу не разорвался.

И вдруг…

— Не против?

Не поняла, в чем суть вопроса, пока дыхание Руслана не опалило губы. После дошло, что и смотрит он на них — плотоядно, интенсивно, жадно. Как смотрят на объект, который давно выжигал изнутри запретными желаниями. Сопротивляться им уже невозможно. Дотянуться — значит, выжить.

Я, конечно, не ожидала такого. И на миг потерялась. Во мне просто выбило предохранители.

Как же так? Почему? Неужели?..

Но…

Я быстро забыла о своем шоке. Стоило внутри всему откликнуться.

Неотвратимо. Навязчиво. До ужаса рьяно.

Трепет предвкушения — слабо сказано. Когда Чернов поднял взгляд, выдав тот самый бесконтактный ожог исподлобья, меня колотило. Едва нашла в себе смелость мотнуть головой.

Не против.

Он больше не ждал. Рванул вперед и впился в мои губы.

Не было ни проб, ни плавного вступления, ни элементарной осторожности. Только жар, голод и непреодолимая, однозначно изматывающая необходимость. Наверное, Руслан сорвался. Не как боец, который входит на вражескую территорию с целью захвата. А как мужчина, который больше не может держать себя в узде.

И мы столкнулись, как сталкиваются огонь с порохом… Неизбежно. Стремительно. Судьбоносно. С треском. С ослепительным внутренним хлопком. И с пульсирующими пробросами в каждый нервный узел.

Я опешила. Пошатнулась.

Показалось, что планета вместе со мной слетела с оси.

Нашла пальцами его жилистую шею. Вцепилась. Вонзилась в кожу ногтями, как вбивают страховочные клинья в расщелины скалы.

Было ощущение, что падаю. Что бы ни делала… Только Чернов мог удержать. И он держал, сжимая ладонями бедра, талию… Сгребая всю меня. Перед тем как шандарахнуло током из-за контакта грудь-в-грудь и пошло всепоглощающее исступление, обнаружила себя в кольце. Одна рука Руслана пошла вокруг шеи. Он буквально выкрутил меня, укладывая затылком на локтевой сгиб, и припал с еще большей страстью.

Воздуха с первых секунд не хватало. Я задыхалась. И, что самое удивительное, он тоже.

Но остановиться мы не могли. Продолжали. Снова и снова. Понятие меры явно было утрачено. Нами. Людьми системы.

О Боже… Да черт с ней и с последствиями!

Усиливая наше слияние, я старалась отражать движения его губ. Сама так делать не решалась, да и не знала, должна ли… Может, это сугубо мужская прерогатива? Но охотно принимала и толчки его уверенно наступательного, головокружительно страстного, лихорадочно горячего, возбуждающе влажного, горько-сладкого и одуряюще терпкого языка.

Да, наш поцелуй не был нежным. Он был лучше. Гораздо лучше.

Истомленным. Шалым. Потрясающе мощным.

Настолько насыщенным, что каждое удачное взаимодействие отзывалось прострелами в позвоночнике, искрами в груди, чувственными колебаниями в животе и вибрациями в бедрах.

И чем дольше Чернов меня целовал, тем больше его трясло. В прямом смысле. Его грудная клетка так дрожала, словно в ней бушевал настоящий ураган.

Я упивалась и захлебывалась. Его мужественностью. Его сумасшедшей, почти звериной жаждой. Его ненасытной, буквально сокрушающей потребностью.

Мы целовались раньше… В ту ночь… Потом на свадьбе…

Но то, что происходило сейчас, не шло ни в какое сравнение. Тогда это были вспышки и точечные всполохи. Сейчас же — пожар. Поглощающий без остатка. Прожигающий до дна. Оставляющий метки — там, внутри. По тому, как трещал контроль бойца, было очевидно, что и для Руслана подобное стало неожиданностью.

Слишком сильно. Слишком глубоко. Слишком тотально.

Этот поцелуй не был ни началом, ни продолжением. Он был кульминацией. Ключом, открывающим шлюзы и срывающим все стоп-краны. Как будто все, что мы в себе подавляли, хлынуло наружу.

Мысли исчезли. Страхи рассыпались. Сомнения обнулились.

Остались только мы.

С дрожью, что распространялась по нашим телам волнами. С бешеными ударами сердец, не совпадающими в ритме, но бьющимися друг другу навстречу. И со спаянными до состояния агонии ртами.

Мы были неразделимы.

Сливались дыханием. Смешивались вкусами. Спутывались чувствами. Действовали, как единый раскачанный штормом организм.

И что с того, что молоко, и правда, потекло?

Меня волновало только то, как эта грудь ныла, как зудели соски, и как они горели при контакте с будоражащей меня порослью на торсе Руслана. Я испытывала потребность углубить этот контакт… Обострить. А потому то и дело хотя бы минимально потиралась.

Влага в трусиках все еще смущала, но я больше не убегала от нее. Не отрицала. Я принимала свою сексуальность. И с удовольствием проживала целую череду импульсов, которые в руках Чернова нарастали лавинообразно.

Он и сам… Вероятно, был уже на грани. Животом я чувствовала, как ткань его боксеров — в том месте, где находилась головка раскаленной эрекции — стала мокрой.

И эта капля… Она была невыносимо желанной.

От осознания, что это я вызывала в его теле такие реакции, распирало эйфорией. До звона в ушах. До мурашек на затылке. До тугих судорог курсирующего по моему организму удовольствия. И все эти молнии сходились в одну точку — там, где тяготило основное напряжение. Где я пылала. Где был нужен Чернов.

Он понимал… Господи, как же он меня чувствовал…

Словно по команде отстранился. Не отдаляясь, выдохнул в меня. Один резкий, тяжелый, силовой поток пробрал до поджилок. Я сотряслась, как от залпа. И в его большом, исключительно выносливом теле внезапно и определенно яростно перекатились мышцы.

Показалось, что внутри него прошла взрывная волна, и он сдержал ее на пределе возможностей.

Челюсти Руслана сжались. Скулы натянулись. Носогубные линии дернулись. А сами губы — влажные, покрасневшие и будто наэлектризованные — дрогнули.

Мы замерли и встретились глазами.

Его взор был затуманен, словно в самом деле через поволоку дыма смотрел. Сквозь коптящее пламя нестерпимой потребности. О Боже, желание в его глазах было не просто огромным. Оно было одержимым. Безумным в своей интенсивности.

Но Руслан балансировал.

Смотрел не только пристально, но и с крайней степенью внимания. Будто я — его центр принятия решения. Только поймав нужный отклик, совершил новый рывок: сместившись, подхватил меня на руки.

Я на автомате вцепилась в крепкие плечи, ощущая, как под ладонями играют натянутые, будто тросы, мышцы, и уткнулась носом ему в шею. На его коже уже не было следов парфюма, ведь он после душа, но, Господи, как же он пах. Если в этом мире и существуют афродизиаки, то запах Руслана Чернова — их квинтэссенция. Натуральный. Насыщенный. Пьянящий. С привкусом силы. С нотами мужественности. С намеком на опасность. С эффектом безотказного кайфа. За те несколько секунд, что ушли на путь к кровати, меня передернуло волнением столько раз, что пресс заныл, будто я сделала сотни скручиваний.

Как это пережить?

За грудиной все распадалось. И делилось не просто на частицы, а на новые химические реакции. Сердце, словно взбесившийся агрессор, колошматило все органы, которым всего-то не посчастливилось соседствовать с ним. Ребра гудели. По венам искрило. А легкие расширялись до таких объемов, словно намеревались обогатить кислородом весь мир.

Оказавшись на прохладных простынях, я инстинктивно выгнулась. А едва успев расслабить спину, замерла… Один хищный взгляд, и Чернов сдернул с себя боксеры.

Боже…

Все произошло так быстро и отчего-то так ошеломляюще неожиданно, что я резко и крайне неловко сглотнула. Прям на середине шумного вдоха. Тут же закашлялась. Но отвести взгляд от Руслана себя заставить не смогла.

Плечи, грудь, живот — мощный щит, на который я сегодня уже насмотрелась и чуток притихла с реакциями. А вот та часть тела, которая начиналась с крутого откоса натренированных мышц и сгущающейся на них волосяной поросли, заставила мои глаза округлиться, щеки — вспыхнуть, а дыхание — оборваться.

Шоковая волна была настолько оглушительной, что я никак не могла скрыть бурных впечатлений, которые полностью голый Чернов во мне вызывал.

Все в нем было естественно и… красиво. Но эта необратимая истина, эта откровенная природа, без каких-либо ширм, в своем первозданном виде рождала внутри меня почти священный ужас.

Боже мой…

И вместе с тем, как ни странно, и это виденье, и эти ощущения набирали все очки, чтобы стать самым захватывающим событием в моей жизни.

Массивный, налитый, рельефный орган… Если по дням считать, я видела его третий раз. Но физиологический отклик не притуплялся. Напротив, становился ярче.

Особенно, когда я уже точно знала, что скоро он окажется внутри меня.

Господи… Вот это концентрация мужской силы…

На боку полового члена билась толстая вена. Пунцовая головка, натягивая кожу, смотрела точно в потолок. И да… На тугой вершине блестела свежая капля предэякулята.

Естественно, Руслан замечал все мои взгляды. Но, к счастью, ничего не говорил. Лишь пару раз дернул желваками, будто вынужден был гасить внутренние порывы.

Молча выдвинул ящик тумбочки, взял один презерватив и со скопившимся нетерпением разорвал фольгу зубами.

«Столь жесткая эрекция, должно быть, по-настоящему мучительна…» — предположила я мысленно, пока Чернов прижимал латекс к головке.

С этим контактом по его торсу будто спазмы пошли. Лицо тоже успело исказиться. Доли секунды, и он, стиснув челюсти, вернул себе безэмоциональное выражение. Вот только брови оставались чуть сдвинутыми. Я чуть не улыбнулась, когда поняла, что мне нравится эта его суровость.

Раскатав защиту по члену, Руслан с той же отточенной стремительностью добрался до меня… Обвел взглядом с головы до ног и стянул с меня трусы.

Я сначала напряглась. Сжалась всем телом, будто от внезапного порыва ветра. Но уже в следующее мгновение… сдалась.

Он был моим мужем. Официально. И я… Я правда любила его.

Кусая губы, позволила Чернову растолкать свои ноги и занять позицию между ними. Он навис надо мной, удерживая вес на вытянутых руках. Полностью не ложился, но я уже чувствовала его всего.

Горячего. Твердого. Возбужденного.

Чувствовала и дрожала от острого наслаждения. Тело горело настолько, что казалось, будто каждая имеющаяся в нем клетка раскрылась и выставила наружу свою сердцевину — свою самую ранимую часть, которой по законам эволюции дано знать то, что тяжело усвоить нашему мозгу.

Медленно наклонившись, Руслан прижался губами к моим губам… Не поцеловал. Просто прижался. Затем вскинулся. Прикипел взглядом, в котором читалась некая растерянность, словно внутри него происходили дикие для него процессы. И с надсадным вздохом сместился ниже — прошелся по шее, плечам… Меня накрыло мурашками. Я снова стала катастрофически задыхаться. И выдержать это не могла. Обхватив голову Руслана ладонями, слабым жестом попросила вернуться.

Он, конечно же, понял. Вытянулся, врезаясь в меня взглядом.

Я в него тоже посмотрела… В самую суть Руслана Чернова — туда, где обитает воля, трещит по швам контроль и бурлит, как магма под давлением, вожделение.

Его плоть тяжелым грузом покоилась у меня на животе и, хоть Рус не двигался, одно это ощущалось как угроза. Жгучая угроза. Часть меня уже подчинялась ей — бедра било тремором, из влагалища сочилась вязкая влага, а заострившаяся грудь высоко и провокационно вздымалась.

Чернов держался. Как боец на последнем рубеже. Я видела, что ему так же сложно, как и мне. Хоть внешне он оставался той же непоколебимой скалой, его выдавали дрожь, вздутые вены и налитые кипящей сталью мускулы.

— Готова? — спросил низко, с черствым хрипом.

Я кивнула. И перестала дышать.

Это было не просто согласием. Это было доверием.

Тело Чернова вспыхнуло. Стало еще больше, еще горячее, еще опаснее. Чужое и родное — одновременно.

Как же мне хотелось ему принадлежать…

И он взял.

Не рывком, как было в наш первый раз. Нет.

С четкостью бойца, идущего на подрыв. С сосредоточенной выверенностью. С гулом накала, который не просто соединял, а буквально расщеплял нас двоих на атомы.

Сначала во мне побывали пальцы Руслана. Это было настолько смущающе, что я, разрешив ему все манипуляции, стыдливо прикрыла глаза. Снова пришлось кусать губы. И все равно… Стоны срывались. А уж ломаных вздохов и вовсе было до беспамятства много.

— Не больно? — этот вопрос Чернов просипел несколько раз.

Я не могла говорить.

Так что, мотая головой, сквозь зажеванные губы, выдавала один-единственный звук:

— Ыу-у…

И только после того, как на очередном выпаде два его пальца вошли, не вызвав со стороны моей плоти слишком сильного сопротивления, Рус прижался лбом к моему лбу и спросил:

— Откроешь глаза?

Я беспрекословно подчинилась.

Его дыхание било в лицо порывами, будто он пробежал десятки километров. А взгляд… Господи, этот взгляд… Он был таким жарким, таким проникающим и таким настойчивым, что не оставалось сомнений: он знает, как я устроена изнутри. Где точка входа. Где таится страх. Где пульсирует желание. И где та самая глубина, в которую можно нырнуть без остатка.

И он… нырнул.

Сдержанно, как спецназовец. Но внутри меня это все равно ощущалось как прорыв плотины. С каждым миллиметром, на который протискивалась его плоть, из моей груди вырывались звуки — какая-то беспомощная смесь хрипа, всхлипов и сладких стонов.

Это было похоже на внедрение, за которым следовало подчинение и то слияние, которого требовала моя душа.

— Больно? — снова спрашивал Чернов.

Я только мотала головой.

Он так пристально за мной следил, что мне казалось, будто я под микроскопом. Считывал каждую реакцию и все равно беспокоился. Уточнял, опасаясь ошибиться.

Я зажала его где-то на половине пути. Сморщившись, все так же без слов попросила передышку. Он застыл. С него капало. Глаза горели. А с приоткрытых и будто обветренных губ выходило уплотненное и хриплое дыхание.

Растягиваться под него, принимать и лихорадочно пульсировать… Преступно было бы назвать этот процесс пыткой. Но он, определенно, был чрезвычайно сложным для восприятия и адаптации.

Глядя друг другу в глаза, какое-то время только слушали выходящее за пределы всякой нормы дыхание. Не верилось, что мы, подготовленные курсанты, можем вот так вот ломаться под нагрузкой. Ладно я, ослабленная после беременности и родов. Но Руслан… У него же космическая подготовка. Он из тех бойцов, которые могут терпеть и запредельные испытания возможностей человеческого тела, и адскую боль.

Было трудно, но Чернов ждал. Ждал, пока я не разжала внутренние замки, снова открываясь и позволяя ему двинуться дальше.

И он пошел до конца. Сдавленно, почти беззвучно… Но отозвалось везде. Увидев, как по его рукам пролетела дрожь, сама всколыхнулась. Зашипела, но бедра расслабила. Когда Руслан оказался внутри полностью, меня будто затопило. Не только интимной влагой, но и целым каскадом ощущений, которые ей предшествуют: электрическими разрядами, огненными судорогами, лютыми спазмами и щемящим трепетом.

— Хорошо… — озвучила я неосознанно.

Чернов был во мне. До упора. Глубже попросту некуда.

И в этот миг… Вот он — мой стержень. А я вокруг него — плотью, пульсацией, жаром.

— Хорошо?

— Угу-м…

Не узнавала новую себя. И привыкнуть к ней не успела, как Руслан, получив добро, начал двигаться. На первом же толчке захлебнулась. Не смогла сдержать дребезжащий стон удовольствия. И… Тут же была прижата Черновым. Он вошел жадно. С хрипом. С одуряющим натиском. С той самой выверенной брутальностью, которая обезоруживала напрочь. И с поцелуями, которые будоражили до потери сердцебиения.

Ритм был довольно медленным. Но, Боже мой, настолько тяжелым и тугим, что от каждого выпада трясло. Изнутри наружу выворачивало.

И я отдалась.

Позволила себе стонать, всхлипывать и даже крайне пошло охать.

Господи… Всем своим существом отдалась.

Руслан

Я полетел с поцелуя. Как будто до этого не было нихуя. Ни гари. Ни жара. Ни разрядки. Никаких, блядь, обрывков счастья. Все не то. Контакт с ней — СВОЕЙ — ядерный пуск, выжигающий до основания. Сбросило, мать вашу, до нуля. До заводских, нах. Все заглушки сбило. И понесло из нутра что-то такое, что уже не усмирить.

Все инструкции выветрились. Заработала база.

Зверю, сука, волю дали. Он и рад рвануть наружу.

Врезался в СВОЮ не просто губами. Всем телом. Каждым нервом врубился. И по каждому такому наглому нерву вмазало ебейшей отдачей. Чтобы не заигрывался. Научило? Хуй там. Внутри хрустело, как при множественных переломах, а я фигачил дальше. Дорвавшись до рта СВОЕЙ, не останавливался.

Я ее, блядь, буквально захапал. Сжал, доказывая, что правда моя.

Хотел, конечно, зная все исходные, по так называемой нежности пойти. Чувствовал: так надо. Но, вкусив СВОЮ, обнулился и попер, как на выживание. Без нее бы взорвался, как гребаный боезапас под солнцем.

Сука… Меня так конкретно вело.

Я не контроль утратил. Я себя потерял.

Охренел. Такого еще не было. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. «Добрыня» не в счет. Там я сознательно на риск пошел. Сейчас же — сам не знал, что от себя ожидать.

На первой минуте, когда только-только шарахнуло по голым рецепторам, показалось, что слегка попустило — открылся клапан, хлестанул. Но по факту давление как спало, так и поднялось. Еще выше.

Меня, блядь, заколотило. И я понял, что тупо не могу СВОЕЮ насытиться. Мать вашу, я был, как жаждущий в пустыне: вроде пьешь, заливаешься, а сушняк только расходится.

Губы. Вкус. Отклик. Подрывной заряд. Заложила под ребра метко.

Кто-то звездел про фейерверки во время оргазма, а у меня от поцелуя со СВОЕЙ в животе фугас разорвался.

Со смещением внутренностей. С ударной волной до лопаток.

Минус.

Я пытался быть осторожным. Но выдержка, которую выстраивал годами, треснула.

Как так?

Все просто. Я наебал сам себя. Не с поцелуя мне отбило мозги. Еще на этапе, когда снял с жены сорочку. Возрадовался, что обе сиськи вижу, как Моисей, узревший неопалимую купину. Осоловел боец. Ну и к херам эту дисциплину.

Она дергалась, стеснялась, а у меня, сука, руки хуячило судорогой.

Сука.

Точка кипения? Давно прошел.

Думал только о том, как в себе разместить СВОЮ, чтобы не разъебаться в кровь.

Дышать было трудно. Тупо невозможно. Как будто воздух для таких, как я, отрубили. Оставили лишь ее — СВОЮ — горячую, нежную, настоящую. Плоть к плоти. Я ощущал каждый миллиметр контакта, будто лезвием водили по самому уязвимому.

Вся она была передо мной. Для меня.

Не пряталась. Не убегала. Не норовила оттолкнуть.

Как тут не рехнуться?

Да, краснела. Да, тряслась. Но взгляд мой держала.

И мне было похуй на все, кроме одного: быть в ней. Сейчас. Целиком.

Стиснул зубы. Заскрипел. Потому что от одной мысли, что войду — до конца — чуть не вздернулся. Тащил себя из последних жил. Дышал, как подстреленный. И все равно валил напролом.

Делал что должен. И, сука, что мог. Вот целовать СВОЮ больше не мог. Пытался ласкать — она не захотела. Захотела больше. Глубже. Жестче. Смотрела в самую черную зону моей души. И не уводила взгляда, пока не начал готовить, растягивая.

Раньше думал: дело плевое.

Сейчас же — с нервов шкуру сняло. Тело ее — хрупкое, мягкое, дрожащее — выдрало из меня остатки самообладания.

Я, блядь, подготовленный, уставной, выдрессированный — универсальный солдат. А СВОЕЙ стонов хватило, чтобы пустить меня по лоскутам.

Вжал в нее лоб. Вдохнул. Пахло женщиной. Домом. Всем моим.

— Откроешь глаза? — толкнул, не узнавая своего голоса.

Она открыла глаза. И я в них осел. Как в омут.

Ждать больше не было сил. И я пошел на штурм. Со всей, мать вашу, осторожностью, на которую только был способен мой «Зенит».

Нутро жгло похлеще, чем на передовой.

Казалось бы, точка входа видна, разведка пальцами проведена… Все понятно. Да нихуя. Шелковая — вот какая СВОЯ после родов. Член это чувствовал даже через резину. Мать вашу, даже под натиском, который выдавали на стрессе ее мышцы.

Шелковая. Моя.

Горячая. Скользкая. Открытая.

Я контролировал угол. Входил не абы как — с вывером, с вычетом. Сука, только бы не ранить. Не спугнуть. Я, блядь, вел себя как сапер, зная — не в ту точку нажму, рванет по живому обоих. Давил по миллиметру. Поступательно. А она втягивала. Зажимала.

Работал тазом плавно. С упором на глубину.

Не ебал. Настраивал.

До определенного момента.

Издав тихий всхлип, СВОЯ вздрогнула и вдруг качнулась навстречу, выдав четкие волны запредельного кайфа. Тут меня и ебануло. Кто-то дернул чеку, и я рванул. Вмазался в СВОЮ как танк, не видя запрещающих знаков. Зарычал. В нее. Сжал. Захапал. И, полностью снимаясь с тормоза, начал трахать. С боевым напором. Без осечек. Одурелыми выпадами. Каждое движение — отбойный молоток по ее и моим нервам. Подача из таза, с того места, где горит поясница. Толчки с перегрузкой.

А она приняла. Как принимают своих. До конца. Без остатка. Не по долгу. Не по принуждению. По собственному, блядь, желанию.

В этой темноте, в ее громких стонах, в моих диких поцелуях и в наших слипшихся телах — я потерял ориентир. Одним махом вышибло. И ушло все в нее. Раскурочило, на хрен.

Пот тек с меня, как на полосе препятствий в сорокаградусную жару. Спину ломило. Челюсти сводило. Грудь и живот полосовало. Но я держал темп.

Пока не почувствовал ту самую судорожную пульсацию плоти.

Кончает. Со мной.

И судя по глазам, даже не понимает, что происходит.

Первый подрыв? Серьезно?

Я тут же решил, что каждый последующий будет тоже со мной. Я, блядь, поклялся, что будет именно так. Только так.

И не вывез больше ни секунды.

Хуяривший по мне, сука, ток самый мощный заряд вогнал в череп. Отключив все лишнее, центр отправил усиленные волны по подвластной ему сетке. И тогда сдетонировало сразу все — мозг, сердце, половая система. Оргазм не прокатился по венам. Он, блядь, пробил, как артобстрел. И в конце концов вызвал такой взрыв, что меня тряхнуло.

Я не стонал. Я никогда не стону.

Я, мать вашу, взревел. Глухо. Грозно. И, сука, с надрывом.

Тело скрутило так, что все мышцы в ебаный тонус пришли.

Пульсация по члену шла не просто зверская. Чудовищная. С выбросом через край.

И я расплескался.

С хрипами выдирая самое ценное, подспудно жалел, что в презервативе. Потому как инстинкт, падла, орал о потребности оставить след в каждой клетке тела СВОЕЙ.

А потом наступила тишина. Ровная, как в казарме после отбоя.

Тело еще сводило, но я уже не чувствовал. Слышал только сердце, которое долбило, не понимая, что не в броню на атаке херачит. А в меня.

И хрен знает…

После такого выживают?