Глава 33. Ты одна, ты такая

Я знал, что такое контузия. Было дело. Проходили.

СВОЯ рванула мощнее. Ударила по мозгам, по нутру, по костям, по нервам. Филигранно прошлась. Все повело. Перекорежило. Неизменным ничего не осталось.

Вроде отстрелялся. Выпустил пар. Снизил нагрузку. Но новая смена тянулась напряженнее предыдущей. Пульсация не только по члену ходила. Скользила ржавой проволокой по всему организму.

Говоря, что трясло, ни разу не напиздел.

Домой, ясное дело, летел.

В дороге сцены становились ярче: как СВОЯ открывалась, принимала, выгибалась, стонала… На выдохе. Сквозь дрожь.

И тут… Снова, сукина душа, Косыгин. Ебаный пень. Глаза б мои не видели.

Один разговор у нас уже был. Позавчера. После больницы. Я прямо сказал, чтобы прекращал таскаться к моей семье. Жека выкручивался, прикрываясь благородством. Дескать, помогал по старой дружбе. Я резко, без второго дыхания, заверил, что мы не нуждаемся.

Не дошло? Вот это, блядь, и выбесило сильнее, чем что-либо. Выбесило так, что моргнул, и все вокруг красным залило.

Так что новый диалог сразу по-боевому пошел. Без всей этой братской хероты.

— Какого хуя ты опять трешься возле моей жены?

Косыга, зная меня, был готов. Принял наезд без просадки.

— Твоей жены? И давно ты ее таковой считаешь? — толкнул с ухмылкой.

— Давно, не давно — тебя ебать не должно. Сказал, моя — значит, так и есть. Еще раз увижу рядом, не только твою самодовольную харю набок сверну, но и ноги, на хрен, выдерну.

— Ты че, Рус?.. — растерялся друг. Мне было похуй. — Я же только помочь хотел…

— Я сказал: хватит нам твоей помощи. Все. Финиш. Я, мать твою, серьезно: и про харю, и про ноги. Съебись.

Этого хватило, чтобы Косыгин, наконец, свалил. Но меня не отпускало. Тупая тяжесть разносила грудь, потому как, несмотря ни на что, чувствовал угрозу.

СВОЯ будто не понимала, как все обострилось. Но откликалась. Чувствовал кожей, как вибрировала. Эти волны, когда держал ее на руках, шли мне в тело, словно микротоки, и с гулом били по костям.

Эмоции сжались внутри, словно пружины. Хотел высвободить эту энергию до того, как она перегреется и выстрелит.

Но дома Сева не спал. Сначала выдул по литру молока из каждой сиськи. Потом обосрался так, что из подгузника по спине полезло. А после купания орал в потолок.

Жизнь с ребенком — это вам не служба, блядь. В ней нет перерывов. Вахта круглосуточная. Реальные испытания на прочность нервов, воли и выдержки.

— Хватит. Не давай ему больше, а то еще обрыгается, — скомандовал, утаскивая извивающее тело сына из-под сиськи, которую он уже не сосал, а в психах яростно жевал.

СВОЯ отпустила. Но, пока носил, ходила след в след.

— Иди в душ. Займись собой. Расслабься, — сказал ей тихо. — Я справлюсь.

Люда кивнула, взяла какие-то вещи и исчезла.

«Добрыня» пыхтел, фыркал, дрыгал ногами, крутился и бился головой мне в плечо — в общем, никак не мог приткнуться. Я мысленно матюгался от бессилия, которое сын моментами еще умудрялся во мне вызывать, но разговаривал с ним предельно четко, чтобы собрать расфокусированное внимание и успокоить.

— Ты глянь, тяжелый стал. Матери тебя, верняк, трудно таскать. Видел, какая она? Маленькая. Хрупкая. А не жалуется. Никогда не жалуется. Это ценить надо. Ты же мужик. Боец. Чернов. Заканчивай истерику. Сытый, чистый, сухой, укропной водой напоенный… Что тебе еще надо? Ты если спать не хочешь, орать необязательно. Вот да, втыкай по сторонам. Оценивай, так сказать, обстановку. А то горланишь, глаза закрыв, а вокруг жизнь летит. Враг, понимаешь ли, не дремлет. Учись контроль держать.

Себя же успокаивал более приземленными мыслями: мол, уложу сына, и возьму СВОЮ.

До дрожи. До крика. До помутнения.

Не отошел ведь. Горело все.

Сева притих. Уложив голову мне на плечо, дышал почти вровень со мной. Не дергался. Слушал. И, походу, уже засыпал. Продолжал говорить, чтобы довести этот ритуал до крайней точки, но в ушах в этот момент стоял шум воды.

Пиздец, конечно… Я представлял, как моется Люда. Жаждал это увидеть. Рядом с ней встать. Там же в душе взять.

Но она вышла из ванной раньше, чем отключился «Добрыня». Вняв моим советам, переместилась на кухню. Через пару минут донеслось, как вскипел чайник, и как она разлила кипяток по чашкам. Мне ни есть, ни пить не хотелось, но, уложив Севу в кроватку, я по-бойцовски быстро принял душ и присоединился к жене.

Вытирался тоже в спешке, так что по телу еще катились капли, когда атаковал СВОЮ у столешницы.

— Ты поела? — выдохнул ей в затылок, сжимая ладонями талию.

— Да… — ответила со знакомой дрожью. — Поешь и ты… Я разогрела…

— Потом, — шепнул, проскальзывая пятерней под махровый халат с поражающей, сука, нетерпеливостью. Когда не нашел там ни сорочки, ни белья, в башку будто шило вогнали. — Охренеть… — выдал затяжным хрипом.

Кожа голая. Бархатная. Горячая. Моя.

В пальцах тотчас собралась пульсация. Побежала электричеством по телу. Мощной волной отключила мозг.

Развернул, резко распахнул халат, пустил по плечам, сжал желанную руками, вдохнул запах, начал целовать. СВОЯ вздрогнула, тяжело и рвано задышала, тихо застонала… Этот ее стон — допуск. Команда к наступлению.

Обвив рукой вокруг талии, поднял вверх и усадил на столешницу. Прошелся по обнаженному телу ладонями. Стиснул бедра. Нашел губами грудь. Сглатывая скопившуюся слюну, поймал ртом сосок, к которому, я уверен, до Севы, ни один язык не прикасался. Она дернулась. Не сразу приняла, что это может быть приятно. А потом как начала выдавать реакции! Меня трясло так, что буквально разлетался на куски, а она просила еще и еще. Тело ушло в такую податливость, словно разогретым воском стало.

— Руслан… Русик… Рус… — зачастила Люда по-новому, с высшей степенью интимности и полной отдачей.

Я вскинул голову. Нырнул в подернутые томной страстью глаза.

Когда положил ладонь между ног, она накрыла мою кисть своей. Вместе вдавили в кипящую и тягучую слизь. СВОЯ не отвела взгляда, даже когда задвигал пальцами.

— Не больно? — прохрипел, почти теряя контроль.

Мотнула головой.

Тогда я скинул с бедер полотенце, измазал член секретом, что оставался на кисти, и, взяв Люду за руку, вынудил обхватить ствол рукой.

Ее глаза расширились и потемнели. Но дергаться она не дергалась. Пока я медленно заставлял ее мне дрочить, лишь взбудораженно облизывала раскрасневшиеся губы.

Думая о том, как охуенно было бы ворваться между ними гудящей плотью, сунул в нее язык. Поцеловал с усилием. Но бережно. СВОЯ же.

И она так прижалась. Вся. Каждой клеткой.

Сквозь мою грудь прошел гребаный вырывающий сердце выстрел.

Я хотел пить. Мать вашу, дышать ею.

Но, блядь… Просто не мог. Не справлялся.

Ударная волна была столь сильной, что я понимал: нужно глушить.

Немедленно.

Оторвался. Открыл глаза, а они не видят. Перед взором черные точки агрессивно махались с цветными бликами.

— Сзади. Не против? — рубанул пониженными.

Люда не ответила. Только кивнула, и я, хвала Господу, смог это различить.

Сдернув с нее халат уже полностью, развернул к кухонному гарнитуру лицом и показал, как прогнуться. На инстинктах оценил и те самые ягодицы, о которых грезил, блядь, вовсе не по-солдатски, и розовую раковину между ног. Давление, сука позорная, тут же взяло критический подъем.

— Ебать… — выдохнул сипом, как после бега на рваных легких.

И направил в жену член. С прицелом на взрыв. Видел, как выскользнувшая из головки капля соединилась с ее влагой, но о презервативе, ебаный, нахуй, в рот, так и не вспомнил. В башке уже такой гул стоял, словно не снаружи, а внутри меня штурм разворачивался.

Скользнул между складок, а там — ад.

Горячо. Мокро. Узко. Плоть продвигалась на сопротивлении.

СВОЯ вместе со мной по каким-то убыточным шла. Содрогнулась, но не остановила. Крепче вдавила в столешницу ладони и, облегчая мучительное вхождение, приподнялась на носочки.

— Моя. До конца, — сам не понял, зачем это хрипнул.

Не удержался.

Давил внутрь нее, пока не впечатался пахом в ягодицы.

СВОЯ ахнула. Я стиснул ладонями ее бедра.

Туго. До боли. До рыков. До разрыва пульса.

Но влажно, как перед разливом кратера.

Принимала же. Охуеть, как принимала. Целиком.

Начав двигаться, видел, как прогнулась ее спина, как задрожали колени и как разъехались в стороны ноги. Стонала негромко, но с надрывом. Чувственной истомой исходила. Вбирала, выжимала… А я трахал. Трахал с тем же надломом. Но без остановок. Мать вашу, почувствовав, какая она, просто не мог тормознуть, чтобы не вертелось в башке. Дышал, как на бегу в полной, сука, экипировке. Грудь раздувало до хруста — вот-вот, и развернется, на хрен. Позвоночник стягивало и пробивало током. Мышцы сжимались на лютой отдаче.

СВОЯ всхлипывала все громче. Стонала все оторваннее. Тряслась все ярче. Запрокидывая голову, задушенно ловила воздух. И меня, блядь, ловила. Не только телом. Всей душой. Вход за входом. Прорыв за прорывом. И я врезался тазом все сильнее. Как в свою территорию. С полным, мать вашу, правом.

Моя… Моя же…

Хотел пройтись толчками по каждому ее нерву. Давил глубоко. С тем, сука, напряжением, которое не мог удержать в себе.

Ритм ее дыхания почти в истерику ушел.

А я… Я сходил с ума. Сжимая ее, трогая, прогибая и раскрывая все шире.

Толчок. Толчок. Толчок.

На выдержке, но с весом всей моей звериной похоти, какой-то дикой тоски и, мать вашу, просто бешеной нужды.

Наклонился. Прижался к ее спине — торсом, лбом, губами, сырым и сорванным дыханием. Смял ладонями грудь. Она издала странный звук, будто заплакала. Я замер. А потом почувствовал, как ее влагалище схлопнулось на моем члене, и понял, что она кончает. Стиснув зубы, взялся сквозь одуряющую пульсацию добивать. Ударов пять, больше не смог. Выдернул гудящий шланг, едва поймал первые залпы. Шмальнуло, впрочем, так, что залил спермой и ягодицы, и спину, и даже волосы.

Сука… Что за пиздец?..

Повернул жену к себе. Ее шатало. Меня, блядь, тоже. Таскало, как после боя. Но я все равно старался держать СВОЮ.

Заглянул в глаза, читая.

— Все в порядке? — уточнил, хоть и видел все, что надо.

В груди еще грохотало после того самого выстрела, когда она закивала.

— Добро, — толкнул натужно, выдавая больше, чем должен был. — Иди в душ. Вымой, где надо. И продолжим. С презервативом.

Мать вашу, не мог поверить, что тупо забыл о нем.

Теперь только молиться, чтобы пронесло.

Иначе я себе не прощу.