Глава 38. Класс, детка, класс

— Уснул? — зарядил на хрипе в темноту спальни.

Намеренно не гасил. Голос сам по себе падал, прорываясь, словно через перегоревшие связки.

— Кажется, да… — отозвалась Люда шепотом.

Прозвучало еще тише, чем у меня. Но на моем затылке повылазили мурашки, стоило ей только молвить слово. Повылазили и бешеной волной бросились вниз по спине. Пока я, заламывая брови, вкуривал, что за клич она использовала, чтобы брать их на подъем, жена, судя по еле уловимым движениям, проверяла налупившегося и сладко прикорнувшего под сиськой «Добрыню».

— Да, спит, — подтвердила с теплой улыбкой.

Слышал направленную на сына ласку. Чувствовал.

Это всегда пробирало. Внушительно.

Башкой понимал, что нормальная мать прикипает к своему детенышу, от кого бы ни понесла. Но один хер, тянул часть этой неги на себя.

— Давай отправлю в коляску, — вызвался, преследуя интересы, которые уже горели под кожей.

— Эм… — выдохнула Люда, все еще придерживая сына у груди. — Но тут же ничего не видно.

— Я ориентируюсь, — напомнил ей.

— Ну да… Знаю… Но… Руслан, мне как-то тревожно в этой темноте. Я должна видеть Севу, даже когда он спит. Точно нельзя никакой свет включить?

Сдавило. Туго, словно тисками.

С трудом расправил.

И на автомате повторил то, что говорил полчаса назад:

— Только верхний.

Пока обсуждали, помимо дрожи, в шейных позвонках высвободился какой-то яд. Двинулся, и эту заразу раскидало жгучей паутиной по всему организму.

— Вот, — дернул в стороны шторы. — Уличный пойдет?

Оттуда тоже негусто валило — луна находилась в дохлой фазе, а мутный отблеск ближайшего фонаря едва цеплял край рамы.

— Пойдет, — согласилась Люда, когда я уже готов был идти искать лампу.

Мотнув головой, поспешил забрать сына.

Яд по кровеносной системе подбирался к сердцу. Когда наклонился, из-за запаха СВОЕЙ зажгло трахею и залило бронхи. Мать вашу. Без заминки хлестнуло прямо в ту самую мышцу. После это впрыска она, вестимо, стала качать натужно, как мотор на перегреве.

Принял сына.

Не успел отойти. По предплечью скользнула ладонь. Жены. Поправляя шапку на «Добрыне», зацепила меня. Так зацепила, что пальнуло в обе стороны.

Воздух на вдохе сжался. Спрессовался в куб. Застыл.

В поясницу будто молнией шандарахнуло. А после нее с жаром вальнуло той же энергией в пах. Вроде как уже знакомый набор реакций, но действовать против них я так и не научился. Завибрировал на месте, как трансформаторная будка.

Хорошо, что с диверсантом контакт налажен — смену рук пережили без возмущений. Шевельнув плечами, сбросил напряжение и понес сына к коляске. Уложил. Поправил. Подоткнул под бок пеленку. Прикрыл. Чисто на опыте задержал взгляд. И снова поправил.

«Теперь порядок», — сделал зарубу мысленно.

И пошел обратно. В кровать.

Люда уже укладывалась под одеяло. Я без уточнений лег рядом.

Сглотнул. И пошло поэтапно: дернулась глотка, качнулась грудная клетка, сократился пресс.

Хапнул кислорода медленно, но поглубже, расширяя на вдохе ноздри.

Пах и приводящие резануло спазмами.

Блядство.

Скользнув рукой, нашел ладонь СВОЕЙ. Сплетая пальцами, сжал, несмотря на то, что задробило сходу.

— Ты не устала? — толкнул с намеком.

— Нет… — выдохнула шумно, явно взволнованно. — А-а ты?..

Я не ответил. Не понял даже, что должен. Едва услышал, что с ней порядок, вывел нужду в режим турбо.

— Иди сюда, — просипел, поглаживая тонкое запястье, по которому уже бахал с подрывами пульс.

И сам навалился. Подмял, вспоминая душ, баню, как вылизывал ее… Хуй знает, как докатился. Изначально шибануло, когда увидел на пленке, как уже Чернова, но еще не моя, скованно терпела гребаные «Горько!». Рванул себе доказывать, что сейчас иначе. Что могу взять все, что хочу. И когда оказались в той позиции, где видно сокровенное и манит запах … Ломануло, нахуй, так, что мозги пошли вразнос. Какие-либо понятия сползли, как салаги на первой перекличке. Вот и взял. На вкус ее взял.

И этот вкус въехал в железобетонную основу меня пузырями воздуха. Прочность просела. Заиграло все как кисель.

Честно? Ебануло в банном замесе с пиздецовым размахом.

Я понял, что такое хотеть секса. Это не про стояк. Это про шухер всего тела. Про вывернутую, на хрен, душу. Про голод конкретно по СВОЕЙ — аналоги не вкатят, не утолят. Только ее надо. Иначе все, труба, не выжить.

Каждый ее вздох — удар в кадык. До пролома.

Каждый стон — залп по коже. Наголо.

Каждый всхлип — зачищенные лезвием нервы.

И когда Люда потекла так, что бороду залило, мне не то что похуй было… Я, блядь, озверел от кайфа. И срать, что о таком даже говорить западло. Я никому рассказывать и не собирался. А повторять — да.

Вот это тема, когда есть СВОЯ. Огонь.

И поцелуй от нее… Когда сама потянулась… Сука, ну просто убил. Окислил остатки стали. Толкнул в коррозию. Хули? Столько трястись и обливаться потом.

Она сосала мне язык, я чуть не кончил. Потребность влить в нее семя снова забила все клетки. Мозга в том числе. Контроль расфигачило в щепки. И костяк вывернуло до судорог.

Моя. Моя. Прописался, блядь.

Но в душе не тронул. Видел, что Люда смотрела на заряженный боевым духом член, как на вражеский томагавк. Стыдилась наготы. И того, что я с наскока взялся ее мыть.

Перетерпел. Сжал зубы и перетерпел.

Но воли хватило ненадолго.

И сейчас, глядя на жену в полумраке этой чертовой комнаты, снова хотел ее до потери ебаной памяти. Животным инстинктом. Тупо нутром.

Что это? Привязанность?

Дикая.

Нащупал над изголовьем презерватив.

— Мало резины взял, — процедил, разрывая упаковку.

— Не рассчитал? — прошелестела Люда.

Усмехаясь, кивнул.

— Счетчик сбился.

— М-м…

— Батя всегда говорил, что на свежем воздухе повышается аппетит. Забыл, — нашел себе оправдание. — Тупанул, че уж.

— Руслан… — выдохнула СВОЯ, обнимая.

А мне в принципе не до веселья стало. Только вонзился в ее податливое тело членом, раздал хрипами в воздух. Хоть, сука, кляп в рот пихай. Не мог молчать. Так и давил сквозь зубы.

Не гнал. Не рвал. Растягивал.

На первых выпадах член уже привычно застревал, настолько туго СВОЯ принимала. От этого рвало, хер ли. До ебаных прострелов в позвоночнике. Но я держался. Гладил ее всю, пока толчки не пошли плавнее. По смягчившейся нежности. До дна.

Люда, естественно, тоже тишину не сохраняла. Сдавленно, но постанывала.

— М-м-м… М-м-м…

Я вжимался в ее бедра и неспешно набирал ритм.

Кровать пошла в сопротивление и ударилась в скрип.

Застыли. Прислушались. Дыхание вкупе с сопутствующими звуками рвалось из горла обрывками.

— Русик, не надо… Услышат…

Но… Блядь… Как?!

Внутри нее уже масло. Взбил и довел до кипения.

— Хочу, — хрипнул в искусанные губы.

Вцепился крепче и начал вкладываться, как в последний раз. Без размаха, но от всей души.

На разрыв. На выживание.

Сердце ухало где угодно, но не в груди: то под самой черепушкой, то на кончике бушующего члена.

Было тесно, было душно… Блядь, все показатели бились за пределами нормы. Да и похуй. Готов был сдохнуть, но кончить.

СВОЯ больше не возражала. Только губы грызла. И откликалась так, что я охреневал.

Ебать…

Вот это я понимаю — ночная зачистка.

Трахал жестко и быстро. В какой-то момент показалось: даже если кровать выдержит, пол под ней точно треснет. Как объясняться с батей потом? Сука, да похрен! Сейчас не о том.

Вспоминал баню… Как лизал, как липло все от ее вкуса, как прошило, на хрен, мозги. И сейчас хотел — без остатка.

Втерся пахом, грудью, лицом.

— Моя, — дыхнул паром ей в висок.

Членом бил в ту точку, которая не оставит СВОЕЙ шансов. Шкурой чуял, куда толкаться. Приглядывался. Прислушивался. Тактильно ловил. И валил до упора.

Один. Два. Три. Четыре… И СВОЯ заскребла меня ногтями. Вонзилась судорожно. Вдохнула, как перед смертью. Сжалась. А потом, напротив, выгнулась. Пустилась вокруг моего члена лихорадочным пульсом и добавочной влагой. Рассыпалась, шатая воздух теми мягкими и нежными стонами, которые я считал самой ебуче-возбуждающей песней на свете.

Сорвался следом. И разнесся внутри нее взрывом. С тяжелым хрипом не тупо сперму выпрыснул. Мать вашу, казалось, что провел и подал в ее тело ток. Двести двадцать, сука, вольт.

И нас закоротило в связке. До полного, блядь, замыкания.

Я даже вес не удержал. В какой-то момент вжался так, что Люда пискнула. Но уже через секунду сама притянула, позволив выдавить в свое хрупкое тело остатки моей силы.

Моя. На хрен. Навсегда моя.

***

Утром Люда все стеснялась спускаться.

— Вдруг кто-то слышал?.. — шептала, краснея.

Базара ноль, слышали многие. Но никто слова не скажет. Зачем ее парить?

— Да хрен там. Изоляция норм.

— Точно?

— Угу. Пошли давай, — с этими словами забрал у нее Севу и, улыбаясь беззубому, понес его из комнаты. Она, естественно, потянулась за мной. — Я позавтракаю и сгоняю в магаз, — предупредил на ходу.

— А зачем?

— Потом расскажу. Точнее, покажу.

До вечера не дотянул. Показал новую ленту «боеприпасов», когда катались смотреть стройку. Поймал в одной из комнат, пристроил в дыре будущего окна, с выходом на горный массив, и показал.

Штаны болтались на лодыжках, бедра четко били ритмы, когда сзади раздалось потрясенное:

— Ой, Господи!

И тарабанящие шаги на обратку. Почему в эту сторону ничего не слышали — понятное дело.

СВОЯ вскрикнула, стиснула меня стенками, бедрами, руками и стыдливо вжалась лицом в грудь.

Я же на нервах хохотнул.

— Забей, — успокаивал позже. — Это тетя Таня, батина сестра. Ей сто лет. Да у нее последний секс был примерно в те годы, когда Брежнев еще внятно разговаривал — вот и шуганулась, ясен хрен. Но она не из болтливых. Лишнего не скажет. И не осудит.

— Можно мне не навещать тетю Таню? — все, что выдавила Люда.

Мы еще курсировали по стройке, так что мой хохот, отбиваясь от коробки, вторичным эхом полетел.

— Ок. Не в эти выходные. Сам к ней заеду, — пообещал все, что мог, в который раз позволяя ей спрятать лицо на своих доспехах. Прижался губами к волосам. — Я серьезно. Не накручивай себя. Ерунда все. Житейское дело. Поняла?

— Поняла.