Глава 24

Марья

Мы вышли не на берег, а будто прорвались сквозь саму пелену мира — прямо к подножию дуба. Воздух ударил в лицо: густой, тяжёлый, пропитанный запахом прелой листвы, озона и чего-то сладковато-гнилостного — как мёд, смешанный с тленом. В центре этого кошмара, под раскачивающимся на тяжёлой цепи ларцом, стоял Иван.

Но это был не Иван. Солнечный мальчик с деревянным мечом, друг моего детства, растворился, как сон. Перед нами стояла его тень, вывернутая наизнанку. Плечи сгорбились под невидимой ношей, поза была напряжённой, хищной. Вокруг него клубилась аура — видимая невооружённым глазом тёмная муть, от которой слезились глаза и сжималось горло. Он не услышал нашего появления — весь его жадный, воспалённый взгляд был прикован к небольшому тёмному ларцу, мерно раскачивающемуся над бездной.

— Иван! — имя вырвалось у меня само, хриплое, полное не столько ужаса, сколько отчаянной жалости.

Он обернулся. Медленно, с противным, костяным хрустом в шее. Его лицо... Боги! Кожа землисто-серая, будто припорошённая пеплом. Глаза — не синие, какими я их помнила, а впалые, горящие изнутри холодным, чужим огнём — тем самым, что плясал в тумане его проклятого леса. Увидев меня, он не обрадовался. Не рассвирепел. Его губы растянулись в медленной ядовитой ухмылке, полной бесконечного превосходства и голода.

— Мария! Наконец-то! Пришла смотреть, как я становлюсь сильнее твоего... хранителя? — его голос скрипел, как ржавые петли.

Казимир шагнул вперёд. Один чёткий, бесшумный шаг, но он прозвучал громче любого крика. Его тёмная фигура будто вобрала в себя весь скудный, ядовитый свет этого места, стала центром, осью.

— Ты не станешь ничем, мальчик, — произнёс он, и его бархатный бас был холоднее льда на глубине. — Только пеплом. Отойди от ларца.

Иван рассмеялся. Звук был сухим, трескучим, как ломающиеся ветки.

— Старый страж. Хранитель пыли. Ты думаешь, я пришёл сюда, полагаясь только на себя? — Он резко, с театральным презрением, хлопнул в ладоши. Земля вздрогнула.

Камни под нашими ногами затряслись, и из каждой расселины, из-под каждого чёрного валуна, из самой густой тени исполинского дуба полезли вурдалаки.

Существа, когда-то бывшие людьми, а теперь — длинные, тощие твари с кожей сизого, мертвенного оттенка, обтягивающей каждую кость. Их пальцы заканчивались длинными, изогнутыми, чёрными когтями, скребущими по камню. Глаза — не точки, а тлеющие угольки алого, безумного голода. Они двигались рывками, неестественно быстро, с птичьей резкостью, и тихое, беспрерывное шипение, полное ненависти ко всему живому, вырывалось из их оскаленных ртов. За ними, тяжело волоча полуразложившиеся ноги, поднимались зомби. Но это были не медлительные ходячие трупы. Их тела, вспухшие и синие, были накачаны искажённой магией, мышцы двигались с уродливой, противоестественной силой. В их мутных глазах не было мысли — только тупое, неумолимое повиновение воле того, кто их призвал.

Их было очень много! Целая армия мёртвых, окружившая нас полукольцом, отрезая путь к дубу, к ларцу, к отступлению.

— Видишь? — проскрипел Иван, и в его голосе звенела неподдельная гордость. — Я научился не просить. Я научился брать, и заставлять служить. Они помогут мне снять этот ларец. А вас... они разорвут. Чтобы не мешали.

Казимир не ответил. Он лишь слегка повернул голову ко мне, и наши взгляды встретились на долю секунды. В его серебряных глазах не было страха. Была ясная, холодная решимость.

— Не дай им сомкнуть круг, — тихо сказал он, и слова прозвучали прямо у меня в голове. — Бей на поражение. Не жалей. В них нет ничего человеческого.

Иван взмахнул рукой.

— ВЗЯТЬ ИХ!

Ад разверзся.

Первыми ринулись вурдалаки — серые тени, сливающиеся с камнями. Казимир даже не пошевелился. Он лишь выдохнул, и пространство перед ним согнулось. Волна невидимой силы, густой, как расплавленное стекло, ударила в первую шеренгу. Кости затрещали, как сухие прутья. Две твари разлетелись в клочья, но остальные, словно не чувствуя потерь, перепрыгнули через падающие тела и обрушились на него с трёх сторон.

Я никогда не видела его сражающимся по-настоящему. На уроках он был учителем, тренером. Теперь он был самой смертью. Его тёмный плащ слился с движениями в развевающуюся тень. Он не дрался мечом — его оружием была сама магия, выверенная до автоматизма. Щелчок пальцев — и вурдалак, вцепившийся ему в плечо, вспыхнул холодным, беззвучным пламенем, рассыпаясь пеплом. Поворот кисти — и каменный выступ под ногами двух других вздыбился, швырнув их в пропасть. Он был красив. Красив ужасающей, нечеловеческой красотой вечного воина.

Но их было слишком много. Зомби, тяжёлые и нечувствительные к боли, шли стеной, ломая себе кости о его защитные барьеры, но не останавливаясь. Их тупая сила медленно, неумолимо теснила его.

А Иван... Иван не стоял в стороне. Он поднял руки, и между его пальцами заплескалась чёрная, маслянистая энергия. Он не бил напрямую — он подпитывал свою армию. Из его ладоней вырывались потоки тёмной силы, вливаясь в вурдалаков, заставляя их двигаться быстрее, яростнее, а зомби — становиться ещё крепче. Он ухмылялся, его глаза горели экстазом всевластия.

— Марьяна, ЛЕВЫЙ ФЛАНГ! — мысленный крик Казимира пронзил моё оцепенение.

Я обернулась. Трое зомби, обойдя по дуге, с тупым упорством шли прямо на меня. В их глазах не было ничего. Пустота. Именно это было страшнее всего.

Страх сжал горло ледяным комом. Но под ним закипело что-то другое. Древнее. То самое, что гудело в моих костях. Гнев. Не просто ярость. Всепоглощающая, чистая ярость за то, что они посмели на него. За то, что Иван стал этим. За этот кошмар.

Я не стала рисовать руны. Не стала вспоминать заклинания. Я просто отпустила.

Из моих распахнутых ладоней вырвался не луч, не шар, а волна. Волна искажённой реальности, дрожащего воздуха и первозданной мощи Бездны. Она была цвета тёмного аметиста и расплавленного золота. Она ударила в трёх зомби.

Эффект был не таким, как у Казимира. Они не сгорели и не разлетелись. Они... растворились. Будто их плоть, их кости, сама их насильственно вдохнутая «жизнь» оказались лишь песком перед лицом океана. От них не осталось и пыли — лишь три тёмных влажных пятна на камнях.

От неожиданности я сама отшатнулась. Но Иван увидел. Его ухмылка сползла с лица.

— Так вот на что ты способна... — прошипел он.

Он рванул руки в мою сторону. Чёрная, колючая молния, сотканная из криков тех, чьи души он поглотил, рванула ко мне, оставляя в воздухе запах серы и горящей плоти.

Я вскрикнула, инстинктивно выставив перед собой щит — не из магии, а из той же самой внутренней мощи. Багрово-чёрная молния ударила в мою защиту. Мир взорвался в боли. Не физической — ментальной. Это была атака на разум, на душу. Я услышала шёпот русалки, рычание лешего, вопли бежавших воинов — всё, что Иван поглотил, всё, что стало его оружием. Голова раскалывалась. Я упала на колени, сжимая виски.

— МАРЬЯНА!

Голос Казимира. Настоящий, не мысленный. В нём был чистый, неконтролируемый ужас. Он забыл про вурдалаков, про зомби, про всё. Он видел только меня, корчащуюся от боли.

В этот миг Иван, уловив его мгновенную слабость, рванулся не ко мне, а к нему. Не магией. Физически. В его руке, словно из ниоткуда, появился короткий, кривой клинок, отливающий ядовито-зелёным светом. Клинок, пропитанный той же поглощающей магией.

Казимир, отшвырнув последнего вурдалака, развернулся, чтобы встретить атаку. Но он опоздал на долю секунды. Иван не целился в сердце. Он пырнул в бок, туда, где не было доспехов, где только ткань плаща.

В тот же миг я, сквозь боль, увидела, как один из последних зомби, призванный отчаянным жестом Ивана, с рычанием бросился не на Казимира, а... на меня. Его распухшие, синие руки потянулись, чтобы схватить, раздавить.

Всё замедлилось.

Я увидела, как клинок входит в тело Казимира. Увидела, как его глаза, широко распахнутые, на миг встретились с моими.

Потому что в тот же миг, не думая, рефлекторно, он вырвал из себя клинок Ивана и материализовался между мной и зомби. Он оказался спиной к чудовищу, лицом ко мне.

Раздался глухой, влажный звук. Кривые, грязные ногти зомби с лёгкостью, с какой рвут гнилую ткань, вошли ему в спину, прошли навылет, выйдя окровавленными остриями из его груди, прямо перед моим лицом.

Время остановилось.

Казимир не вскрикнул. Он просто качнулся, и его серебряные глаза, всё ещё смотрящие на меня, потухли. Не стало того внутреннего огня, той вечности. В них осталось лишь... пустое, бледное небо перед грозой.

— Нет... — выдохнул я. Звука не было. — НЕТ!

Иван, стоявший в двух шагах, замер с окровавленным кинжалом в руке, его лицо выражало глупое, животное недоумение. Он не это планировал.

А потом из пробитой груди Казимира, хлынула не кровь. Хлынул свет. Ослепительный, холодный, серебристый свет, тот самый, что горел в его глазах. Свет самой его сущности, его бессмертной силы. Он бил фонтаном, заливая всё вокруг, заставляя вурдалаков выть и отползать, а зомби — рассыпаться в прах.

Иван в ужасе отпрянул, заслоняясь рукой.

— Что... что ты сделал?! — закричал он не мне, а умирающему Стражу.

Казимир уже не слышал его. Его тело, теряя свет, стало медленно оседать. Но прежде чем упасть, он успел сделать последнее. Его взгляд, уже теряющий фокус, нашёл мои глаза. И его губы, окровавленные, шевельнулись, сформировав беззвучное слово:

— Люблю.

Потом его колени подкосились, и он рухнул на камни у моих ног. Свет угас. Тишина, громче любого грома, накрыла остров. Остался лишь слабый звук раскачивающегося на ветру веток. Да моё сердце, разорванное на части внутри грудной клетки. И Иван, смотрящий на тело поверженного стража со смесью триумфа и рождающегося, леденящего душу ужаса от содеянного.