Глава 25

Марья

Время не замерло, оно застряло в колее между последним биением его сердца и бесконечностью, что теперь раскрывалась передо мной. Я смотрела на его тело, распластавшееся на черных камнях. Свет, его свет, погас. Осталась только пустая оболочка, тёмная и безмолвная. Из ран на груди и спине сочилась не кровь, а что-то похожее на жидкий серебристый песок, медленно тающий в воздухе.

Во мне что-то оборвалось. Треснуло. Как лёд на озере под тяжестью того, чего он не должен был выдержать. Весь мир сузился до этой точки — до него, лежащего у моих ног. Был лишь оглушительный гул в ушах и ледяная пустота, стремительно заполняющая грудную клетку.

Казимир!

Кощей!

Мир!

Нет!

Сквозь этот гул пробился другой звук. Сперва тихое, растерянное бормотание, а затем нарастающий, яростный рёв.

— Нет… НЕТ! НЕТ! — закричал Иван. Он смотрел на свой окровавленный клинок, на тело, потом снова на клинок. Его лицо, искажённое минутой назад злобным триумфом, теперь пылало неконтролируемой яростью. — Это был МОЙ удар! МОЯ победа! Я должен был… Я должен был пронзить его сердце сам! ЗАЧЕМ ОН… ЗАЧЕМ ОН БРОСИЛСЯ?!

Он пнул бездыханное тело Казимира с такой силой, что оно жалко перекатилось на бок. Удар отозвался во мне физической болью, заставив вздрогнуть. Но я не могла пошевелиться. Я была статуей, высеченной из горя и неверия.

Иван тяжело дышал, его взгляд метался. Потом он резко выдохнул, и ярость в его глазах сменилась чем-то более холодным, более расчётливым. Он вытер клинок о свой плащ и сунул его обратно в ножны.

— Ладно, — прошипел он, глядя уже не на Казимира, а на дуб. — Так даже лучше. Сам себя убил, дурак. Геройством своим.

Он отвернулся от нас. Его шаги, гулкие по камню, были полны новой цели. Он подошёл к самому подножию дуба, задрал голову, глядя вверх, туда, где на толстой железной цепи должен был висеть ларец и замер.

Лицо его, только что сиявшее жестокой рациональностью, начало меняться. Сперва недоумение, затем — стремительно нарастающая тревога. Его глаза метались по пустой цепи, по толстой ветке, где должен был крепиться ларец. Ничего. Только ржавые звенья, тихо поскрипывающие на ветру, и пустота там, где должна была быть его цель.

— Где… — прохрипел он. — Где?!

Он рванулся к стволу, начал бешено шарить руками по коре, словно ища потайную защёлку, вглядываясь в каждую щель, в каждую тень.

— Он должен быть здесь! Он был здесь! Игла! Яйцо! Утка! Всё должно быть здесь! ГДЕ?!

Его паника была отвратительной и жалкой. Он бегал вокруг дуба, как пойманная в мышеловку крыса, заглядывал под корни, с безумным взглядом вглядывался в пропасть, будто ларец мог упасть туда. Потом он остановился, тяжело дыша, и его горящий, потерянный взгляд упал на меня. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах его дыхания — металла, гнили и паники.

— Где ларец? — проскрежетал он. Его глаза сверлили меня, пытаясь вырвать ответ, который, как он был уверен, у меня есть. — Ты что-то знаешь. Он тебе сказал. Он что-то сделал! КУДА ОН ЕГО ДЕЛ?! ГОВОРИ!

Я медленно, с огромным трудом, подняла на него взгляд. Губы онемели. Язык был тяжёлым, как камень. Всё, что я могла видеть, — это пустую цепь, болтающуюся на ветру, и его тело. Эти два факта не складывались в голове. Пропажа ларца была ещё одной каплей абсурда, переполнившей чашу моего понимания.

— Что? — только и смогла я вымолвить. Это был не отказ отвечать. Это была искренняя, абсолютная неспособность осмыслить вопрос. Ларец? Его нет? Значит… ничего не изменилось? Или изменилось всё? Всё, что существовало в мире — это тело на камнях, пустая цепь и рана в моей душе, такая огромная, что в неё проваливались любые мысли.

Он рычал что-то ещё, тряс меня за плечи, но его слова доносились как из-под толстого слоя воды. Я смотрела сквозь него. Смотрела на Казимира.

Он не может быть мёртвым. Он — бессмертный. Он — Страж. Он — вечность в замке из обсидиана. Он смеялся в солнечной комнате. Он вёл меня сквозь звёзды. Его губы шептали «люблю». Ларец… исчез. Значит, он что-то сделал. Значит, это не конец. Это не может быть концом.

Это не правда. Сейчас он поднимется. Сейчас он отряхнётся, бросит на меня свой привычный утомлённый взгляд и скажет что-нибудь колкое про то, как я раскисла. Сейчас…

Но он не поднимался. Мир, который должен был рухнуть, потеряв своего стража и талисман его силы, странным образом… стоял. Небо не треснуло. Земля не разверзлась. Пропасть по-прежнему зияла в отдалении, а врата между мирами, должно быть, держались. Держались на чём? На его последнем вздохе? На его приказе? На том, что он успел что-то сделать с ларцом?

А я… я сломалась. Окончательно.

Что-то во мне отключилось. Острая боль, паника, даже это смутное подобие надежды — всё это куда-то ушло, сменившись густой, ватной прострацией. Я перестала чувствовать холод камней под коленями. Перестала слышать бредовые вопли Ивана, его безумные расспросы про ларец. Я просто была. Пустая оболочка, в которую кто-то залил свинец и оставил стоять посреди кошмара.

Я не помню, как мы покинули остров. Не помню пути обратно. Память выхватывает лишь обрывочные, бессвязные кадры, будто плохой сон.

Тёмный, липкий туман. Руки, которые тащат меня, не мои руки. Голос Ивана, отдающий приказы, уже спокойный, властный, но с нервной, сдерживаемой яростью внутри.

— Всё в порядке. Принцесса в глубоком шоке, всё забыла. Я спас её. Чудовище мертво.

А потом… свет. Другой свет. Не серебристый и холодный, а тёплый, солнечный, пыльный, падающий сквозь высокие стрельчатые окна на знакомые, выцветшие гобелены. Запах воска для полов, полевых цветов в вазах и сладковатый дух свежеиспечённого праздничного каравая. Звуки нормальной жизни — неторопливые шаги пажей, приглушённые голоса придворных, где-то вдалеке смех. Такой обыденный, такой чужой.

Мой дворец. Солнечный Град.

Я стояла посреди тронного зала, в том же платье, пропитанном запахом озона, пепла и смерти, с засохшими брызгами серебристого «песка» на рукавах и подол чёрный от грязи. Передо мной, со слезами на глазах, меня обнимал отец. Он выглядел постаревшим, измождённым, но теперь в его глазах горело облегчение, почти истерическая радость.

— Машенька… Доченька моя, родная… — он прижимал меня к себе, а я была как деревянная кукла, безвольно повисшая в его объятиях, не в силах поднять руки, чтобы ответить. — Ты дома… Слава всем силам небесным! Ты дома, ты цела, ты… ты впорядке? Ты теперь нормальная? Где Казимир? — Он отстранился, держа меня за плечи, и его взгляд, полный слёз, жадно скользил по моему лицу, как будто искал подтверждение. — Видишь, Иван? Видишь? Она вернулась к нам!

Его слова долетели до меня сквозь вату. Нормальная? Он думал, что та пустота в моих глазах, это оцепенение — и есть норма. Он видел в этом освобождение от чар. Он был так счастлив, что я не рыдаю, не кричу, не искажаю реальность силой Бездны. Он не видел, что я просто… отсутствую.

Я медленно перевела взгляд. Рядом стоял Иван. Он переоделся в роскошный камзол из синего бархата, волосы были тщательно убраны, на лице — выражение скромной усталости героя. Но его глаза… Его глаза были всё теми же. В них, под слоем притворной почтительности, плясали те же холодные, ненасытные огоньки, лишь прикрытые теперь тонкой маской. Он положил руку на плечо отца, и его голос зазвучал искренне и смиренно.

— Я лишь выполнил долг, ваше величество. Справился с чудовищем и разрушил его тёмные чары. Теперь Марья свободна. Она снова ваша дочь.

Чудовище. Чары. Он назвал его чудовищем? У меня внутри что-то ёкнуло, какая-то тлеющая искра попыталась разгореться — в крик, в проклятие, в испепеляющую вспышку. Но свинцовая прострация была сильнее. Она поглотила искру, не дав ей ни шанса. Я лишь глубже ушла в себя, в тот внутренний ледяной кокон, где было тихо, темно и ничего не болело.

Объявили о великой победе. О том, как доблестный принц Иван, проявив невиданную отвагу и мудрость, одолел Кощея Бессмертного, разрушил его проклятую цитадель и освободил принцессу, развеяв злые чары. Народ ликовал. Устраивали пиры на площадях. Отец, сияя радостью и облегчением, уже на следующий день заговорил о свадьбе. О скором и счастливом объединении королевств. О новом, светлом будущем под мудрым правлением молодой четы.

Иван с готовностью, даже с подобострастием, соглашался. Он был учтив, почтителен, героичен в глазах всех. Он улыбался мне за столом, называл «невестой», «своей солнечной Марьюшкой». Его пальцы, холодные и цепкие, касались моей руки, когда он помогал встать из-за стола. Его прикосновения заставляли мою кожу покрываться мурашками от отвращения, но я не отдергивала руку. Мне было всё равно. Мне было всё глубоко, абсолютно безразлично.

Только глубокой ночью, в своих старых, знакомых до боли покоях, когда тишина давила на уши тяжелее горы, я начинала понемногу «оттаивать». Не чтобы чувствовать жизнь, а чтобы чувствовать отсутствие. Всепоглощающую, чёрную, звучную пустоту там, где раньше в самой глубине души гудела наша связь, его спокойная уверенность, его насмешливый взгляд, который видел меня насквозь. Эта пустота была единственным, что осталось от него. И она болела. Болела так, как не болела бы никакая рана.

А за мной тем временем следили. Всё время. Новые, миловидные служанки с пустыми улыбками, которые слишком часто заглядывали в мою комнату «поправить подушки» или «принести чай». Молчаливые стражники у дверей в коридоре, которые «для моей же безопасности» сопровождали меня даже на короткую прогулку по внутреннему саду. Взгляд Ивана, быстрый, оценивающий и напряжённый, ловивший меня в те редкие моменты, когда я случайно встречалась с ним глазами. Я была призом. Трофеем. Живым символом его победы и ключом к Солнечному Граду. И меня берегли, как ценную, но непредсказуемую вещь, не выпуская из поля зрения ни на миг.

Отец ничего не замечал. Он видел только спасённую, «исцелившуюся» дочь и благородного героя-зятя, который принёс мир. Он с головой и облегчённым сердцем ушёл в хлопоты подготовки к великой свадьбе, в приятные политические расчёты объединения земель.

А я стояла у своего старого окна, глядя на знакомые до тошноты очертания королевских садов, на шпили домов, на облака, и не видела их. Я видела тёмные обсидиановые стены, мерцающие серебристым светом сфер. Видела его силуэт, чёткий и высокий, на фоне рождающихся и умирающих галактик. Чувствовала призрачное прикосновение его пальцев к моей щеке.

Тихо, про себя, беззвучно, шептала в пустоту комнаты, в пустоту мира, единственное, что ещё связывало меня с реальностью, пусть и той, что осталась в прошлом:

Казимир… Мир… Где ты? Что ты сделал?