Глава 26

Марья

Дни сливались в одно мутное, безвкусное месиво. Я сидела в своём кресле у окна, уставившись в цветное стекло, но не видела ни залитого солнцем парка внизу, ни суеты на дворцовом плацу. Я видела чёрный камень замка и то, как серебристый свет сфер играл на его идеально отполированных стенах. Видела, как тени ложатся в определённом порядке в Длинной галерее. Слышала не шум Солнечного Града, а гулкую, вечную тишину цитадели. Эта реальность была ярче, осязаемее той, что происходила за окном. За окном был лишь плохой, навязчивый спектакль.

Поэтому, когда дверь открылась и вошли три служанки с тяжёлыми ларцами в руках, я едва удостоила их взглядом. Фон. Часть декораций. Они суетливо положили ларцы на столик, зазвенели замками, и их запах — мыла, пота и дешёвых духов — на миг перебил запах озона и звёздной пыли в моих воспоминаниях.

Одна из них, рыжеволосая, с натянутой улыбкой, приблизилась и склонилась ко мне.

— Ваше высочество, вам пора переодеться, — сказала она голосом, нарочито сладким и почтительным.

Я медленно перевела на неё взгляд, как будто разглядывая интересное насекомое. Мысль с трудом пробивалась сквозь вату.

— Куда? Зачем? — спросила я искренне. В моём расписании стояло только одно: сидеть и смотреть в окно. Вспоминать.

Девушка обменялась быстрыми, нервными взглядами с подругами. Её улыбка стала ещё шире, ещё более искусственной.

— Как куда? Сегодня ваша свадьба!

Её слова повисли в воздухе. Я продолжала смотреть на неё, пытаясь понять их значение.

— Какая свадьба? — переспросила я, и в голосе моём прозвучало лишь утомлённое недоумение.

И тут мой взгляд, скользнув мимо её лица, упал на то, что они вынимали из ларцов. Белое. Много белого. Шёлк, парча, кружева, ослепительные под солнечными лучами. Золотые нити, вышивающие сложные узоры. Драгоценности, сверкающие в деревянных футлярах. Подвенечное платье. Целое сооружение из роскоши и ожиданий.

Они разложили его на столе, как тушу диковинного зверя, и теперь стояли в почтительном, но ожидающем полукруге, готовые наброситься, чтобы нарядить в это меня.

Что-то внутри дрогнуло. Не боль, не ярость. Инстинктивное, глубокое отторжение. Одежда смерти. Саван, сшитый из чужих желаний.

— Я… я сама, — сказала я тихо, но твёрдо. Это была первая за много дней попытка заявить о своей воле, пусть и в такой мелочи.

Рыжая служанка замялась. И тут из-за её спины вышла другая. Невысокая, темноволосая, с неприметным лицом, но с необычайно живыми, смышлёными глазами карего цвета. Она посмотрела на старшую, и во взгляде её промелькнуло что-то дерзкое, насмешливое.

— Разрешите мне помочь её высочеству? — сказала она, и голос её был чуть ниже, чуть грубее, чем у других. — Остальные могут идти. Такое дело требует… сосредоточенности.

Рыжая немного поколебалась, но, видимо, решила не спорить. Кивнув, она жестом увела за собой двух других. Дверь закрылась.

В комнате воцарилась тишина. Новая служанка не бросилась сразу к платью. Она стояла и смотрела на меня. Не почтительно опустив глаза, а прямо, изучающе, даже нагло. Её взгляд скользил по моему лицу, по моим рукам, бессильно лежавшим на коленях, по всему моему застывшему, отрешённому существу.

Прошла минута. Две.

— И долго ты истуканом сидеть будешь? — спросила она наконец. В её тоне не было и тени подобострастия. Была усталая раздражённость и какая-то особая, знакомая дерзость. — К свадьбе собираться надо. Народ уже на площади гудит, жених в золоте, как жар-птица, похаживает.

Её слова вернули меня в комнату чуть больше. Я оторвала взгляд от призрачных обсидиановых стен и медленно подняла его на неё.

— Я не пойду замуж, — сказала я тихо, но чётко. Каждое слово давалось с усилием, как будто я разговаривала на забытом языке. — Не за Ивана.

Она приподняла бровь. В её карих глазах вспыхнул искренний, почти весёлый интерес.

— А за кого? — спросила она просто, как будто речь шла о выборе платья на бал.

Я открыла рот, чтобы ответить, но имя застряло в горле, обожгло изнутри. Губы задрожали.

— За… — я сглотнула ком. — Его нет среди живых.

Тёмноволосая служанка молча смотрела на меня ещё несколько секунд. А потом её лицо начало меняться. Не резко, а плавно, почти неуловимо. Черты стали чуть тоньше, глаза — чуть больше и хитрее, в уголках губ появилась привычная насмешливая складка. Это была не красивая фея и не страшная старуха. Это была она — в своём, может быть, самом настоящем облике: женщина неопределённых лет, с лицом, полным древней, уставшей мудрости и озорного огня.

— О, — сказала она уже совсем другим голосом — низким, хрипловатым, полным жизни. — А я-то думала, ты за Ивана и правда замуж собралась. Прикинулась бы ты истуканом по лучше.

Я вздрогнула. Осознание ударило, как обухом по голове. Я уставилась на неё, вглядываясь в знакомые теперь черты, в этот взгляд, который видел сквозь века.

— Ты? — выдохнула я.

— Я, — кивнула Ягиня, сложив руки на груди. — А ты кого ждала? Домового? К тебе, милочка, и не пробиться. Если б не эта дурацкая свадьба да не наряд служанки, я бы так к тебе и не попала. Словно в склепе живешь, только и делаешь, что в стену смотришь.

— Да… Иван везде охрану выставил, — согласилась я машинально, всё ещё не веря, что она здесь.

— Ха, — фыркнула Яга, и её лицо на миг стало суровым. — Тоже мне сказала — «везде». Он её вообще везде выставил. По всему дворцу, по всему городу. Вести себя стал, словно уже король на твоём троне сидит. Командует твоим отцом, как мальчишкой, казну пересчитывает, законы новые пишет — одни ему выгодные. Ох, милая моя, — она покачала головой, и в её глазах мелькнула неподдельная тревога. — Как же нам теперь с ним справиться-то? Сила в нём тёмная, липкая, да и народ за ним идёт — героя в нём видит.

Горечь подступила к горлу, острая и солёная.

— Если даже Казимир не смог… Ещё и магия моя с ним исчезла, словно и не было её никогда. — прошептала я, и предательские слёзы навернулись на глаза, застилая призрачные стены и настоящее лицо колдуньи. — Вот если бы… если бы его можно было вернуть.

Ягиня прищурилась. Она подошла ещё ближе, её запах — теперь это был запах сушёных трав, лесной хвои и чего-то неуловимого, древнего — сменил духи служанки.

— Можно, — сказала она просто, без всяких предисловий, как будто сообщала, что на улице дождь.

Сердце у меня ёкнуло, замерло.

— Как? — вырвалось у меня шёпотом.

В ответ она не стала ничего говорить. Медленно, с какой-то торжественной осторожностью, она засунула руку в складки своей простой юбки и вынула оттуда небольшой предмет. Не ларец, который я представляла — огромный и зловещий. Нет. Это была небольшая, изящная шкатулка, размером с ладонь. Она была из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска, и по её краям шла тонкая серебряная инкрустация в виде переплетающихся ветвей. Ничего сказочного. Скорее… личное. Дорожная шкатулка для драгоценностей.

Ягиня положила её мне в руки. Она была неожиданно тёплой, почти живой. Пальцы сами нашли крошечную защёлку. Я нажала. Крышка открылась беззвучно.

Внутри, на бархатной подушечке цвета ночи, лежала Игла.

Она была не золотой, не серебряной. Она была… из света и тени. Казалось, её отлили из лунного сияния, закатали в мглу, а потом покрыли тончайшей паутиной звёздной пыли. Она переливалась, меняла оттенки от мерцающего серебра до глубокого тёмного аметиста, и казалось, что внутри неё бьётся крошечное, холодное сердце. От неё исходила та же мощь, тот же древний гул, что и от всего замка Казимира, но сконцентрированный, сжатый до точки. Это было одновременно красиво и невыносимо.

Я не могла оторвать глаз.

— Это… — я с трудом выдавила из себя. — Это ларец Казимира?

— Он самый, — кивнула Ягиня, наблюдая за моей реакцией. — Вернее, то, что в нём было главным. Чудом стащила, пока вы там на острове друг друга мочили. Хорошо, что этот Иван-дурак не кинулся его по всем мирам искать, а повёз тебя сюда героем рядиться. Думал, наверное, раз Страж мёртв, то и ларец сам собой рассыпался. Не в курсе был, что главное — это вот она.

Я подняла на неё взгляд, и надежда, дикая, болезненная надежда, впервые за все эти дни забилась в моей груди.

— Но… Казимир мёртв, — сказала я, как бы напоминая и ей, и себе о том страшном факте.

— Ну, да, — Яга пожала плечами, и в её жесте была вся многовековая усталость от глупости смертных. — Но эта игла — это и есть его жизненная нить, ядро его силы. Пока игла цела, Казимир — суть его, его воля, его память, его «я» — не уничтожен. Он просто… не здесь. Если с этой иглой спуститься туда, где сейчас его сущность, в самое подземное царство, на самую грань небытия… его можно найти. И вернуть.

— Как? — прошептала я, вцепившись в шкатулку так, что костяшки побелели. — Как я туда спущусь? Я не знаю дороги!

Ягиня вздохнула. Она отошла к двери, прислушалась, затем вернулась и села на край моей кровати, глядя на меня серьёзно, без тени привычной насмешки.

— Слушай, и запоминай. Времени в обрез…