Глава 27

Марья

Тихий скрип неиспользовавшейся веками потайной двери за спиной прозвучал громче, чем все фанфары на площади. Я замерла в темноте узкого, пыльного коридора, прислушиваясь. Сверху, сквозь толщу камня, доносился приглушённый гул — не музыка, а сплошной, радостный рёв толпы. Смех, крики «горько!», оглушительный перезвон колоколов. Свадьба. Моя свадьба. Там, в белоснежном платье, с лицом, скопированным с моего, под венец с Иваном шла Ягиня.

— Не надевала их уже лет триста, — буркнула она, когда я помогала ей застёгивать бесчисленные крючки и петли на этом архитектурном сооружении из шёлка. Её пальцы, ловкие и быстрые, казалось, сами помнили последовательность. — И тошнило меня всегда от этой мишуры. Ну, ради тебя, ради старого ворчуна… потерплю.

Она оскалилась своей хитрой, нестареющей улыбкой, а потом вздохнула, и её лицо начало течь. Черты расплывались, перестраивались, будто глина под невидимыми пальцами. Через несколько секунд передо мной стояла я. Совершенная копия. Та же форма глаз, тот же разрез губ, даже родинка на шее. Только взгляд в этих «моих» глазах был другим — древним, усталым и полным дерзкой решимости.

— Иди, — сказала она. — И не оглядывайся. Я продержу его, сколько смогу. Но не вечно. Ты знаешь, что делать.

Я знала. Сердце бешено колотилось, но в руках я сжимала не тяжёлый подол платья, а маленькую, прочную походную сумку. В ней лежали припасы, простой тёплый плащ поверх моей скромной дорожной одежды.

Я спустилась. Всё ниже и ниже. Покинув знакомые жилые покои, я углубилась в сердцевину замка, в те каменные кишки, что помнили только шаги крыс и пауков. Воздух становился спёртым, пахнущим сыростью и забвением. Лестницы вели вниз, в подвалы, а оттуда — в ещё более древние подземелья, вырубленные в скале, на которой стоял город. Сверху гул праздника становился всё тише, превращаясь в далёкий, зловещий гомон, будто шум прибоя в раковине. Здесь было холодно, темно и тихо. Идеально.

Я нашла выход там, где он и должен был быть, по описанию Ягини — за грудой сгнивших бочек. Полуразрушенная калитка, заваленная снаружи хворостом. Я отодвинула его, пролезла наружу и оказалась в глубоком овраге за стенами города. Солнце било в глаза, такое яркое и живое после подземной мглы. Воздух пах свободой и страхом.

Не оглядываясь на белоснежные стены Солнечного Града, на его ликующие шпили. Я повернулась к лесу. К тёмной, зелёной стене, что стояла на горизонте всегда, с детства, обещая тайны и опасности.

Лес принял меня в свои объятья, и мир изменился. Городской шум отступил, сменившись шелестом листьев, щебетом птиц и далёким журчанием ручья. Здесь пахло хвоёй, влажным мхом и преющей листвой. Я шла, стараясь не думать ни о том, что происходит во дворце, ни о том, что ждёт меня впереди. Я просто шла, слушая свои шаги по мягкой земле.

Когда солнце начало клониться к вершинам деревьев, я остановилась на небольшой поляне, села на пень и с дрожащими от волнения руками достала из сумки то, что дала мне Яга. Не иглу — её я не решалась вынимать, лишь прижимала ладонь к груди, где она была спрятана в складках платья, у самого сердца. Нет, я достала клубок.

Он был маленьким, размером с кулак, и казался свитым из серой, невзрачной шерсти. Но, взяв его в руки, я почувствовала лёгкое тепло. И ещё кое-что — тонкое, едва уловимое движение изнутри, будто в нём билось крошечное сердце.

— Кати его перед собой, — наставляла Яга. — Не руками, дура! Мыслью. Намерением. Скажи ему, куда тебе надо. В царство, откуда нет возврата. В место, куда уходят тени. И иди за ним. Куда он покатится — туда и дорога. Не сворачивай, что бы ни было.

Я положила клубок на землю перед собой. Закрыла глаза, стараясь отогнать страх и неуверенность.

«Дорога, — прошептала я мысленно, глядя внутренним взором не на тропу в лесу, а вглубь земли, в холодную тьму, туда, где может быть он. — Дорога в Подземное Царство к нему. Покажи путь».

Клубок дрогнул. Секунду он лежал неподвижно, а потом медленно, невероятно, сам по себе перекатился на ребро и покатился. Не по прямой, а змейкой, огибая корни и кочки, будто видя невидимую тропу.

Сердце ёкнуло. Это работало. Я вскочила и пошла за ним.

Дни пути слились в череду однообразных, утомительных впечатлений. Клубок вёл меня самыми глухими, непроходимыми местами. Через буреломы, где приходилось карабкаться по поваленным стволам, через топкие болотца, где ноги вязли по колено в холодной жиже. Он катился вверх по склонам холмов и стремительно скатывался вниз в овраги. Иногда он останавливался у неприметного камня или странного нагромождения веток, и я понимала — здесь нужно переночевать. Я ела скудные припасы, пила воду из ручьев и спала, под рокот леса и далёкий вой незнакомых зверей.

Лес менялся. Деревья становились выше, темнее, корявее. Воздух густел, наполняясь запахом гниющих грибов и старой, неподвижной воды. Птиц почти не осталось. Тишина становилась гнетущей. Я шла, и чувство одиночества наваливалось на меня тяжёлым плащом. Казалось, весь мир остался там, наверху, на солнечной свадьбе, а я проваливаюсь куда-то на самое дно.

На третий или четвёртый день (я уже сбилась со счёта) клубок выкатился на берег чёрной, стоячей реки, затянутой тиной и кувшинками с неестественно крупными, восковыми цветами. Он остановился у самой воды и замер. Дальше пути не было.

Я стояла, ошеломлённая, глядя на мрачную водную гладь. Это тупик. Я ошиблась. Яга обманула… Или нет?

Вдруг я услышала стон.

Тихий, сдавленный, полный боли. Он донёсся справа, из-за густых зарослей чертополоха и колючего кустарника. Инстинкт, привитый отцом и отточенный Казимиром («оценивай угрозу прежде, чем действовать»), заставил меня насторожиться. Я медленно, стараясь не шуметь, пробиралась через колючки.

За кустами лежал человек. Вернее, мужчина. Он был придавлен к земле огромным, полузасохшим деревом, которое, видимо, недавно упало. Ствол лежал ему поперёк груди и бёдер, придавив его к сырой земле. Мужчина был бледен, его одежда — простой дорожный плащ и поношенная рубаха — была в грязи и клочьях. Он лежал с закрытыми глазами, его дыхание было прерывистым и хриплым. Руки, беспомощно раскинутые, сжаты в бессильные кулаки.

— Эй! — позвала я тихо, подходя ближе. — Вы… вы живы?

Его веки дрогнули. Он открыл глаза. Они были цвета тёмного дождя, серые и глубокие, полные немой агонии и удивления.

— Кто… — попытался он сказать, но голос сорвался на хрип.

— Не двигайтесь, — сказала я, уже оценивая ситуацию. Дерево было огромным, но сухим и трухлявым. Один на один я бы не справилась. Но, может… Я оглянулась, нашла длинный, крепкий сук. Подсунула его под ствол, ближе к тому месту, где он придавил мужчину. — Я попробую приподнять. Как только сможете — вытягивайтесь. Понятно?

Он едва заметно кивнул, сжав зубы.

Я упёрлась суком в землю, используя его как рычаг. Внутри всё напряглось. Сук затрещал, но выдержал. Ствол, с ужасным скрипом, приподнялся на пару дюймов.

— ДАВАЙ! — крикнула я.

Мужчина из последних сил рванулся, вытягивая тело из-под давящей тяжести. Раздался резкий, болезненный хруст (надеюсь, просто ветки), и он выкатился в сторону, на свободную землю. Дерево с тяжёлым стуком рухнуло обратно, поднимая облако прелой листвы.

Я тяжело дыша, подошла к мужчине. Он лежал на спине, зажмурившись, его грудь высоко вздымалась.

— Вы… в порядке? — спросила я, опускаясь на колени рядом.

Он медленно открыл глаза. Теперь в них, сквозь боль, читалась ясность.

— Нет, — хрипло ответил он. — Ребро, наверное, сломано. Но я живой. Благодаря вам.

Он посмотрел на меня. Взгляд его был прямым, оценивающим, без тени подобострастия или страха.

— Если бы не вы, я бы умер здесь. Медленно. От жажды, от боли, или меня бы волки нашли. — Он помолчал. — Вы… кто вы? Что вы здесь делаете в таких… местах? Одна?

Вопрос был резонным. Я, девушка в дорожном платье, одна в глухом лесу у чёрной реки.

— Я… иду своей дорогой, — уклончиво сказала я. — А вы? Как сюда попали?

— Охотился, — коротко бросил он, и в его глазах мелькнуло что-то, заставившее меня усомниться. Слишком он был… собран для простого охотника, попавшего в беду. — Заблудился. Дерево упало неожиданно. Глупо.

Мы помолчали.

— Меня зовут Марья, — сказала я наконец. Мне вдруг страшно захотелось услышать своё имя вслух, подтвердить, что я ещё существую.

— Лихо, — ответил он, и уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. — Я — Стефан.

— Вам нужно к людям, Стефан. К лекарю.

— Люди далеко, — он покачал головой и снова попытался сесть, на этот раз осторожнее. Сжав зубы от боли, он опёрся спиной о соседнее дерево. — А вы… куда идёте? По той тропе, откуда пришли, никого нет. Только звери да топи.

Я взглянула на неподвижный клубок у воды.

— Я иду дальше, — тихо сказала я. — Туда, куда ещё дальше.

Он посмотрел туда же, куда и я — на чёрную воду, на непролазные заросли по ту сторону. Потом его взгляд вернулся ко мне, стал пронзительным.

— Туда, откуда не возвращаются, — не спросил, а констатировал он. В его голосе не было ужаса. Было понимание. Тяжёлое, горькое.

Я кивнула, не в силах солгать.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы вернуть того, кто не должен был уйти.

Стефан долго смотрел на меня. Потом вздохнул, и этот вздох был полон такой же усталой решимости, что жила во мне.

— Моя жизнь теперь ваша, Марья, — сказал он просто. — Вы её мне вернули, когда я уже простился со всем. Долги нужно платить. Особенно такие. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Если вы идёте в царство мёртвых… то вам понадобится кто-то, кто сможет нести вещи, развести огонь, да и просто… быть рядом. Чтобы не сойти с ума от тишины. Я не силён в магии, но я умею быть тенью. И я умею держать слово.

Он сказал это с такой простой, суровой убеждённостью, что спорить было бесполезно. Да и… страшно было идти дальше одной. Эта чёрная река, этот застывший клубок — они пугали больше, чем любой тенехват.

— Вы едва можете двигаться, — возразила я, но в голосе моём уже не было отказа.

— Смогу, — отрезал он. — Дам себе немного отдохнуть. А потом… пойду. Куда вы. Пусть даже в самый ад. Это мой долг.

И в его серых, как предгрозовое небо, глазах я увидела нечто неуловимо знакомое. Ту же преданность долгу, что светилась в глазах стражей Казимира. Только этот долг был личным. И дан он был мне.

Я молча кивнула, достала из сумки флягу с водой и кусок хлеба, протянула ему. Пока он пил и ел, я подошла к клубку. Он снова лежал неподвижно. Но теперь я знала — он ждал не меня одну. Он ждал нас.