Глава девятнадцатая

Снежная пустыня, около 80 лет назад.

Дэйнар

– Неужели ты не слышишь? Это похоже на музыку. Тук-тук… Тук-тук-тук… Тук… Сначала она была грустной, а теперь повеселела. Мне иногда даже кажется, что я могу разобрать слова…

Порой Дэйнару думалось, что Фрэн не четырнадцать, а четыре. Она вечно витала в облаках, придумывала различные истории, мечтала и фантазировала.

У него так не получалось. Но юноша с удовольствием слушал Фрэн, когда она погружалась в собственные мысли. В такие минуты девочка совершенно преображалась: на щеках появлялись ямочки, глаза мягко блестели, губы растягивались в улыбке. И Дэйн забывал обо всём, любуясь ею.

Фрэн была похожа на глоток свежей ключевой воды после душного и жаркого дня.

– Слышишь? Теперь он почти шепчет… Там-там… Тук-тук…

Они сидели на чердаке в доме отца девочки и слушали шум дождя. Это было их излюбленное место для встреч. Здесь Лирд – так звали отца Фрэн – хранил солому и старый хлам. Друзья обосновывались на чердаке очень часто, особенно когда родителя девочки не было дома, а отсутствовал он почти постоянно.

С момента появления Дэйнара в Нерейске прошло уже три месяца, начался «сезон дождей», как называл это время Форс. Почему наставник говорит о дожде во множественном числе, Дэйн не понимал, ведь он был один и шёл не переставая несколько месяцев.

– Наверное, пустыня хочет пить, – говорила Фрэн, сверкая глазами в полумраке. – Это её способ напиться, понимаешь? Ей душно и жарко, вот она и напивается в сезон дождей.

Весь город считал Фрэн, дочь вдовца-рыбака, странноватой и блаженной. Но именно в её компании Дэйнар чувствовал себя лучше всего. Он пробовал общаться с юношами-сверстниками, но не складывалось. Они ничего не замечали, а вот самому Дэйнару приходилось нелегко.

Он привык к одиночеству. Через пару часов общения любой собеседник начинал раздражать юного мага Разума. Хотелось уйти в пустыню и сунуть голову в песок, чтобы не слышать, не видеть, не вспоминать… Даже от Форса порой возникало желание спрятаться.

В такие дни спасала Фрэн. Дэйнар не знал, почему, но рядом с этой девочкой он действительно отдыхал. Ему нравилось слушать её голос, смотреть в глаза, прикасаться к шелковистым прямым волосам…

– Чего ты боишься, Дэйн?

Юноша так задумался, что не сразу осознал: Фрэн ждёт ответа на вопрос.

– Боюсь?.. В каком смысле?

Дождь застучал по крыше сильнее, даже доски затряслись.

– Я боюсь огня, – сказала Фрэн, вздохнув. – Ещё боюсь, когда папа сильно пьёт: давно-давно, когда я была маленькой, наш сосед много выпил, а поутру не проснулся. Но больше всего я боюсь…

Девочка запнулась и как-то помрачнела. Дэйнар подсел поближе и осторожно дотронулся до её плеча. Чара, сидевшая у юноши на коленках, ткнулась в руку Фрэн холодным мокрым носом.

– Больше всего я боюсь Гольца. Знаешь его, Дэйн?

Горбун нахмурился, припоминая.

– Гольц, Гольц… Сын старосты?

– Да. Он меня… трогает.

Дэйнар напрягся.

– Что?..

– Ну… это ничего. Ты тоже трогаешь. Это не страшно, Дэйн. Просто ты как-то по-другому трогаешь. А Гольц… Он нехорошо как-то делает, неправильно. И я… боюсь.

Фрэн слегка передёрнула плечами, отчего рука Дэйна съехала с них и бессильно опустилась на пол. Впервые на его памяти девочка выглядела настолько расстроенной.

– Так чего боишься ты, Дэйн? – Фрэн повернулась к своему другу и улыбнулась, но получилось не совсем так, как раньше, – без ямочек на щеках. – Ты, кажется, всё умеешь делать без малейшего страха!

Юноша вздохнул, вглядываясь в светло-карие глаза Фрэн. Поймёт, если сказать правду?..

– Я не боюсь ничего, подобного огню или воде. Единственное, чего я боюсь – потерять тех, кого люблю.

В её глазах дрожали огоньки. Всего лишь свет из-под двери, отражающийся в зрачках, а как красиво…

– Кого, Дэйн? – спросила Фрэн почему-то шёпотом.

– Форса, Аравейна и… тебя.

В этот раз на щеках появились ямочки.

– Правда?

– Конечно.

Кажется, она покраснела. В полумраке Дэйну было плохо видно. Но так или иначе, а в груди у него вдруг стало очень тепло, словно кто-то решил разжечь костёр под тонкой тканью рубашки.

А ещё захотелось рассмеяться… Не потому что смешно, а просто так, от… счастья?..

– Кажется, дождь кончился, – прошептала Фрэн, дотрагиваясь до руки Дэйнара. – Хочешь пойти на улицу?

– Нет. – Он перехватил её ладонь и чуть сжал тонкие пальцы. – Давай посидим так немного. Послушаем… что ты там любишь слушать ещё, кроме шума дождя?

На этот раз Фрэн действительно покраснела.

– Твоё дыхание.

* * *

После окончания сезона дождей по Нерейску можно было продвигаться только и исключительно в длинных сапогах. Правда, вода уходила быстро, впитываясь в почву и песок и испаряясь. К вечеру следующего дня она почти совсем ушла, и отец Фрэн собрался с другими рыбаками в пустыню.

Там, чуть дальше на запад, по направлению к морю Скорби, текла река. Глубокая, чистая и прозрачная. Местные жители называли её Погибелью – каждый год она уносила около десятка жизней рыбаков. То укусит кто-нибудь ядовитый, например рыбы, обитающие в её водах, или змеи, живущие в песках на берегу; то собьёт с ног и утопит быстрое течение; то нападёт стая свирепых аксалов… Рыбалка в Погибели была делом опасным, но необходимым: рыбу жители Нерейска любили, не говоря уже о том, что чешуя использовалась в качестве денег.

Фрэн, бывало, оставалась одна на несколько дней, пока Лирд уходил вместе с другими мужчинами к Погибели. Только путь к реке составлял три дня – полтора туда и полтора обратно, – а нужно ведь ещё было приличный улов достать. Так что порой отца девочки не было дома около недели.

Впрочем, она давно была вполне самостоятельной, и отсутствие Лирда не причиняло Фрэн неудобств. Девочке нравилось рисовать различные картинки, особенно – расписывать принесённые отцом речные камушки, за продажу которых она получала на удивление неплохие деньги. Почему-то камни, разрисованные «блаженной Фрэн», считались приносящими удачу.

Когда Дэйн спросил у Форса, действительно ли это так, наставник только хмыкнул.

– Если с научной точки зрения, то, конечно, нет. А если с другой, человеческой… То да.

– Разве так бывает? – изумился горбун.

– Разумеется. Как, по-твоему, были придуманы проклятья? Однажды какой-то маг искренне поверил в свои слова, а поверив, вложил в них такое количество силы, что проклятье стало реальностью. Так и здесь, Дэйн. Жители города верят в камушки Фрэн – и для них они работают. Если перестанут верить, то и камушки тоже станут самыми обыкновенными.

Дэйнар давно заметил: Форс придаёт огромное значение именно силе веры. Кажется, даже большее, чем магии Разума, которой горбун с успехом обучался вот уже три месяца. Она давалась Дэйну легко, гораздо легче, чем Свет или Воздух. Юноша понимал интуитивно, что нужно делать, но всё-таки продолжал вести свои записи – так, на будущее, вдруг пригодится?

Была у Дэйна одна черта, которая немного раздражала наставника, правда, при этом Форс умудрялся ещё и гордиться ей.

Юный маг Разума обожал экспериментировать. Сочетать несочетаемое. Выводить несуществующие формулы заклинаний, создавая такое, от чего наставник хватался за голову.

После первого такого эксперимента у дома Форса чуть покосилась крыша. После второго в трубу от камина поднялся столп огня, вырвался на свободу и взвился до самого неба. А вот после третьего, когда у Форса неожиданно полопались все банки с вареньем в кладовой, маг взвыл:

– Всё! С этого дня экспериментировать будешь только под моим присмотром!!!

Дэйн обещал и старался не нарушать собственное слово. Впрочем, наставник порой махал на ученика рукой и садился рядом, с круглыми глазами наблюдая, как юноша выводит на листочке очередную формулу. И с каждым днём эти формулы становились всё лучше и лучше, всё сложнее и сложнее…

– Ты знаешь, что привёз в мой дом настоящее сокровище? – спросил Форс, когда спустя два месяца вернулся Аравейн. Беловолосый чародей только понимающе улыбнулся.

Как объяснил наставник Дэйнару, маги Разума тоже бывают разные. Зачатками этой магии обладают многие волшебники, иначе не освоить мыслеречь и некоторые заклинания, требующие внутренней концентрации при отсутствии словесного изъявления. Самые слабые маги Разума могут работать только с животными, маги посильнее – с людьми, эльфами, оборотнями и всеми остальными. Но лишь одна пятая часть магов Разума способна на составление и разработку новых заклинаний.

Дэйнар был не просто способен на подобное – он обожал экспериментировать. Занимаясь этим, он забывал обо всём, погружаясь в мир, где не существовало боли и страданий, где никто и никогда не швырял в него камни, где он чувствовал себя не отверженным горбуном, а обычным юношей.

* * *

Иногда она уходила в Северный лес, ложилась на берегу озера и, запустив длинные тонкие пальцы в чёрную землю, закрывала глаза.

В такие моменты Лирин чувствовала, как из неё медленно, по капле, уходит жизнь. Всё тело болело, горело и ломало, но она упрямо продолжала приходить на берег озера и отдавать свой долг.

Лирин помнила о своём обещании. Впрочем, на самом деле она не думала больше почти ни о чём – только о Дэйне. Единственное, чего девушка по-настоящему хотела, – это его возвращения.

У старшего советника она по-прежнему училась, и Рэнгар был очень доволен своей ученицей. Девушка схватывала всё на лету: языки давались легко, история отскакивала от зубов, математика и экономика не вызывали ни малейших затруднений. И постепенно Рэнгар начал уделять Лирин всё больше и больше времени, стараясь сделать из неё, как он выражался, «образцового первого советника».

Родители были недовольны. Пытаясь поговорить с дочерью, они неизменно натыкались на холодную непробиваемую стену. Жёлтые глаза Лирин словно превратились в две льдинки, больно коловшие всех, кто пытался понять, что происходит в её сердце.

– Пойми же, дурочка, – горячился отец, – советники – всё равно что рабы. Конечно, им почёт и уважение, но какой ценой это достигается! Почему, Лирин? Почему ты выбрала такой жизненный путь?

Мать просто молча плакала, глядя на отрешённое лицо дочери. Маре казалось – их с Родэном кто-то проклял. Сначала Дэйнар, родившийся горбуном, потом смерть Рэйнара, и вот, теперь Лирин – равнодушная, решившая посвятить жизнь служению дартхари, что, скорее всего, означало: внуков они вряд ли дождутся. Советники были нужны не для продолжения клана, а для помощи быстро меняющимся дартхари в управлении Арронтаром.

А ещё… кто польстится на Лирин теперь, когда она из сильной волчицы-ара стала слабой анта? Девушка почти не пахла самкой и была слаба, как новорождённый волчонок.

– Куда делась твоя сила? – прошептала Мара, стараясь поймать взгляд дочери. С некоторых пор Лирин почти всегда отводила его, словно не хотела смотреть родителям в глаза.

Вот и сейчас – уставилась в окно, даже не мигая.

– Ушла в землю, – ответила наконец.

Мара с Родэном удивлённо переглянулись.

– Так не бывает, дочь! – отрезал отец. – Сила даётся от рождения и проявляется в Ночь Первого Обращения. Ты же прошла её, с успехом прошла, ты была одной из самых сильных ара, Лирин!

– Была, – согласилась девушка, не отрывая взгляд от окна, где в тёмной небесной вышине мерцали яркие звёзды.

С недавних пор она ненавидела эти совместные с родителями ужины. Каждый день одно и то же: почему ты решила стать советником, куда делась сила… Что она могла ответить?!

А ещё…

Лирин не хотела даже смотреть на отца и мать. Не хотела, потому что…

– Зачем ты прогнал Дэйна?

Не ожидавший такого вопроса Родэн вздрогнул. Вздрогнул не только от вопроса: впервые за последние три месяца дочь взглянула на него прямо.

– Я ведь объяснила – Дэйн не сделал ничего плохого. Ничего. Наоборот, он спас меня тогда. Зачем ты прогнал его?

Под этим спокойным и каким-то безжизненным взглядом Родэн растерялся.

– Дэйнар – позор для нас… и для всей стаи.

Лирин вдруг вскочила со стула, взмахнула руками так, что кружка с травяным настоем упала на стол и по скатерти начало расползаться тёмное пятно, и закричала:

– Позор?! Нет! Это не он – позор! Это мы все, мы – позор! Позор для Арронтара! Позор, потому что придаём значение только внешней красоте и силе и презираем остальных! Презираем настолько, что готовы убить лишь за то, что они родились не такими!

– Дочка… – прошептала Мара, не веря своим ушам: Лирин… защищает Дэйна?!

– Я стала задаваться вопросом, что он сделал, несколько лет назад. Он ни разу не причинил мне боль, не ответил агрессией на агрессию, только убегал и прятался. Я считала это слабостью. Только недавно поняла – возможно, в этом и есть настоящая сила… Сила куда бо́льшая, нежели физическая. – Глаза Лирин сверкнули. Почти как раньше, когда она ещё была ара… – Эта сила – в нежелании отвечать злом на зло. Эта сила – в способности не испытывать ненависти к тем, кто готов в любой момент бросить в тебя камень. Эта сила – в способности… – На мгновение девушка запнулась, но потом всё-таки продолжила: – В способности прощать.

Родэн и Мара не знали, что ответить дочери, но Лирин и не ждала ответа. Усмехнувшись, девушка выбежала из столовой и помчалась в глубь Северного леса, к озеру Дэйна.

Там, размазывая слёзы по щекам, она упала на землю и, свернувшись калачиком, застыла.

– Я скучаю. Это глупо, да?

Слезинка скатилась по щеке и впиталась в почву.

– Я ведь почти не знала его. Я даже… ни разу не обнимала его в последние годы. Ни разу…

Выглянувшая из-за туч луна посеребрила землю, коснулась седой прядки в волосах Лирин – будто по голове погладила.

– Я сказала родителям, что сила – в способности прощать. Но я не знаю… Сможет ли он простить? Как ты думаешь – сможет?

Она долго вслушивалась в тихое дыхание леса. Но Арронтар молчал.

Словно и сам не знал ответа на заданный Лирин вопрос.

* * *

Торопливый завтрак, занятия с Форсом, обед или ужин – в зависимости от того, насколько они увлеклись уроками, – вечерние посиделки с Фрэн, а иногда – с Аравейном, если он гостил в Нерейске, спокойные, красочные сны, в которых он иногда летал… Летал, чтобы коснуться щеки грустной светловолосой девушки с седой прядью, а проснувшись, старался не вспоминать о том, что видел во сне.

Так прошло два года.

За это время Дэйнар успел хорошо изучить магию Разума и увлёкся лекарским делом. Форс и сам был неплохим врачевателем, и с удовольствием начал учить юношу ещё и этому искусству. А чуть позже Дэйн устроился помощником к главному лекарю Нерейска, мастеру Гордуру, и получил первый заработок.

Нет, он и раньше кое-что зарабатывал, но это была мелочь. Ходил с Лирдом за рыбой к Погибели (Фрэн за ту неделю так изволновалась, что когда Дэйнар вернулся, разрыдалась от облегчения), делал разные зелья и продавал их через Форса и даже один раз смастерил амулет на заказ. Но всё это было не совсем по-настоящему, казалось какой-то игрой, сном…

У мастера Гордура Дэйнар понял: вот оно – дело, которому ему хочется посвятить себя. Юноше нравилось всё без исключения – и роды принимать, и вывихи вправлять, и даже лечить пищевые отравления. А мастеру Гордуру пришлось по душе то, что Дэйн не чурался грязной работы, с удовольствием впитывал знания и никогда не пререкался.

Его эксперименты наконец начали приносить хоть какую-то пользу, а не просто лишать крыши дом Форса. Теперь у Дэйна появилась цель, и он больше не писал формулы просто так, «от нечего делать». Он разрабатывал заклинания и зелья для лечения различных болезней.

Аравейна тогда не было в Нерейске около полугода, и когда маг вернулся, то обнаружил, что воспитанник сильно возмужал, в глазах появился весёлый блеск, а тетрадка с записями различных магических идей потолстела ещё страниц на двести.

Он нашёл Дэйнара в саду Форса. Юноша сидел, склонившись над землёй так, что чуть ли не касался её носом, и рассматривал что-то через большую линзу.

– Дэйн! – окликнул воспитанника Аравейн, но тот лишь отмахнулся.

– Да-да. Я знаю, что ты приехал, почувствовал, как только ты пересёк ворота. Погоди, я тут наблюдаю за одним интересным растением… Мне кажется, из него получится хорошее жаропонижающее средство… Если смешать с сонником и добавить сморокву… А ещё пару капелек…

– Дэйн! – рассмеялся маг. – Кажется, работа тебя теперь радует гораздо больше, чем мой приезд. Полгода назад ты бы отреагировал по-другому.

Юноша улыбнулся и, отбросив линзу, встал с земли.

– Прости, Аравейн. На самом деле я ужасно рад тебя видеть, просто увлёкся.

– Это замечательно.

И маг, обнимая Дэйнара, отметил, что тот уже не мальчик – мужчина. И не просто мужчина, а очень красивый мужчина… если бы не горб, конечно.

– Ты к нам надолго? Там у Форса ништа простаивает…

– Да, это нехорошо, – фыркнул Аравейн. – Тогда пошли в дом, что ли, поздороваюсь со старым другом. Эй, Форс! Открывай дверь, пирожок волосатый!

Дэйнар почувствовал, как его губы начинают растягиваться в какой-то совершенно шальной улыбке. Он не говорил этого никому, даже Фрэн, но про себя думал, что главным, чего он достиг за два года, были не успехи в магии Разума, не интересные эксперименты, не работа помощником лекаря… нет.

Главным для Дэйнара было то, что у него наконец появилась семья. Странная и чудаковатая, но семья.

Один из представителей которой сейчас выходил из дверей, широко распахивая руки, больше похожие на лопаты.

– Вейн! Вернулся, котик ты мой драный!

К вечеру в Нерейске, как обычно, похолодало. На тёмном покрывале неба зажглись яркие звёзды, приветствуя наступающую ночь, даже Аррана почтила своим присутствием. Воздух был свеж, прозрачен и пах бодрящим травяным чаем – одним из последних экспериментов Дэйна.

Они сидели в саду Форса, как делали всегда после приезда Аравейна, а затем и перед его отъездом. Этот дружеский ритуал безумно нравился Дэйнару.

Чара, на миг отвлёкшись от вкусной косточки, которую до этого беззастенчиво грызла, подняла голову и посмотрела на хозяина серьёзными тёмными глазами. Он улыбнулся и положил ладонь ей на голову.

– Эх, хорошо, – прищурился Форс, делая глоток горячего чая и вглядываясь в звёздное небо. Аравейн, согласно кивнув, выдохнул несколько колечек серебристо-серого дыма. – Когда курить бросишь, образина?

– Ты же знаешь, я балуюсь только здесь, у тебя, – хмыкнул маг. – Уж больно табак замечателен. А в этот раз вообще…

– Дэйна благодари. Он специально для тебя какую-то штуку замутил, чтобы листья более ароматными были.

Горбун, усмехнувшись, стащил из плетёной корзинки сырную лепешку. Он не мог понять почему, но каждый раз, когда Форс говорил о нём с такой гордостью в голосе, как сейчас, ему хотелось смеяться и танцевать.

– Кстати, Дэйн. Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросил Аравейн, и даже в темноте было видно, как сверкнули его глаза.

– Я так и знал, что ты заметишь, – рассмеялся юноша. – И непременно спросишь. А вот Форс был более деликатен: заметил, но не спросил.

Толстяк улыбнулся.

– Зачем? Знал же – приедет Вейн и всё из тебя выпытает. А так бы пришлось рассказывать одно и то же дважды.

– Резонно, – кивнул Дэйнар. – Ну и… с чего начать?

– Как обычно, – ответил Аравейн, вновь выпуская изо рта несколько колечек дыма. – Начни с начала.

* * *

Два года назад Дэйн даже не предполагал, что будет вот так, попивая ароматный чай и всматриваясь в мерцающее от звёзд небо, рассказывать двум совершенно чужим по крови магам о том, как он подчинил своего внутреннего волка.

Нет, не так. Два года назад Дэйн не представлял, что этот самый внутренний волк у него есть, а уж о подчинении и речи не шло.

Но сейчас он делал это, зная, что если он и должен кому-то обо всём рассказать, то только Форсу и Аравейну. И пока рассказывал, видел, как их лица освещаются радостью всё больше и больше.

Через год с того дня, когда во время путешествия по Снежной пустыне Дэйнар впервые выпустил когти, горбун уже начинал думать, что перестал быть оборотнем. Дэйн знал: ни один из его сородичей не может жить так долго вдали от Арронтара, сила постепенно исчезает, и оборотень становится обыкновенным человеком.

Ушедшей силы юноше жалко не было. Что она принесла ему, кроме горя? Туда ей и дорога. А у него – новая жизнь и иная судьба.

А потом…

Это был пятнадцатый день рождения Фрэн. Лирд тогда отсутствовал, по обыкновению добывая рыбу в Погибели. И с самого утра Дэйнар умчался к девушке, освобождённый Форсом от всех уроков.

В её доме аппетитно пахло свежеиспечёнными пирогами, которые Фрэн приготовила специально к столу для себя и Дэйна. Больше никого не ожидалось.

Сама же Фрэн, одетая в красное платье в белый горошек, скакала по комнатам, счастливо улыбаясь, и казалась юноше продолжением солнечного света – так она светилась от радости.

– Спасибо! Спасибо! – говорила она без конца, подбирая, по её словам, «почётное место» для подарка своего друга – маленькой деревянной фигурки волка. А потом Фрэн вдруг подскочила к Дэйну и, замерев на миг в нерешительности, встала на носочки и коснулась его губ своими.

Это был даже не поцелуй – лишь невесомое, лёгкое, как пёрышко, прикосновение. Но его оказалось достаточно.

Дэйнар почувствовал странное напряжение внутри себя, а потом услышал тихий грозный рык…

Руки поднялись почти против воли, схватили Фрэн за талию и прижали к сильному крепкому телу. А когда Дэйн глубоко вздохнул и его ноздри заполнил сладко-цветочный запах девушки, ему показалось, будто кто-то рвёт тело изнутри большими острыми когтями.

И, повинуясь желанию этого кого-то, Дэйнар наклонил голову и с силой впился в губы Фрэн, яростно и жадно сминая их и даже, кажется, покусывая…

Кровь билась в висках, затуманивая взгляд и мешая думать, хотелось только одного – владеть. Здесь и сейчас…

Позже, гораздо позже, Дэйнар вспомнил слова Форса, сказанные однажды, когда они обсуждали оборотней: «Никакая сила не даётся без возможности её подчинить. Не бывает слабых духом ара, мальчик мой, потому что в таком случае лишняя сила просто вытечет наружу. Ты же не сможешь налить в сосуд больше молока, чем он способен вместить?»

Судорога прошла по телу Дэйна, когда он вдруг осознал, что делает. Пусть Фрэн не сопротивлялась, просто замерев в его жадных руках, но…

И, глухо застонав, он отодвинул от себя девушку, стараясь не смотреть на её блестящие глаза и красные влажные губы.

– Мне нужно уйти, Фрэн, – прошептал он, сжимая кулаки. – Пожалуйста, прости. Но если я останусь…

– Ничего, Дэйн. Дядя Форс говорил, что такое может случиться.

Горбун удивлённо вздрогнул и даже поднял голову. Правда, почти сразу же опустил: волк внутри него всё ещё был недоволен, что их с Фрэн разлучили.

– Форс… говорил?.. И ты всё равно продолжала со мной общаться при этом?!

– Я знала, что ты справишься. Дядя Форс просил передать тебе, если такое случится: «Просто попытайся его понять».

– Кого понять? – нахмурился Дэйн.

– Своего волка. И не надо никуда уходить. Сегодня всё-таки мой день рождения…

Он тогда действительно остался. И через несколько часов вновь перестал чувствовать зверя, что проснулся из-за робкого, но ласкового поцелуя Фрэн.

С того дня в течение целого года Дэйнар неустанно экспериментировал. Он пытался понять своего волка, осознать, почему тот прячется и совершенно не желает выходить наружу – фыркает, рычит и только посвёркивает из темноты ярко-голубыми глазами.

Эксперименты эти ни к чему не приводили, в отличие от опытов с магией. И со временем Дэйн отчаялся и перестал мучить своего дикого зверька. С Фрэн они больше не целовались, поэтому рецидивов не было.

Но пару недель назад ему кое-что приснилось. Привыкший видеть Арронтар каждую ночь, Дэйн не очень удивился, когда вновь попал туда во сне. Но обычно он летел вместе с ветром вслед за грустной девушкой, которую наяву не хотел даже вспоминать, а теперь…

…Только что прошёл дождь, и некоторые лужи были почти по колено. Дэйн бежал прочь, вперёд, бежал так быстро, что ему казалось, будто он не касается земли. В боку кололо, воздух со свистом вырывался из лёгких, из-под ступней в разные стороны разлетались пыль, грязь и брызги, но он знал – останавливаться нельзя.

Рядом с ухом пролетел булыжник. Крики и улюлюканье раздавались всё ближе и ближе, и Дэйнар, на миг обернувшись, увидел в первых рядах злорадно-весёлые лица Рэйнара и Лирин.

От этого ему стало так больно, что юноша проснулся.

И сразу услышал чей-то тихий плач. Кто-то негромко, но жалобно хныкал, обиженно шмыгая носом, и от этих звуков Дэйнару стало совсем нехорошо.

Потому что этот «кто-то» плакал внутри него.

Маленький белый волчонок выбрался из норки полностью и теперь лежал, свернувшись калачиком, и ронял горячие и горькие слёзы. Дэйнар закрыл глаза и мысленно потянулся к нему, погладил по грязной и будто окровавленной шерсти, прижал к тебе и тихо сказал:

– Я понял, Дэйн. Ты спрятался и не выходил, потому что тебя не любили.

Волчонок кивнул и лизнул его ухо шершавым языком.

– Но теперь тебя любят. Ты же видишь и знаешь. Почему прячешься?

– Боюсь… – ответил он голосом Дэйнара. И прижался сильнее, словно просил помощи.

– Не бойся. Я с тобой. И я тебя никогда не оставлю, что бы ни случилось.

Тот миг, когда волчонок, кивнув, исчез в ослепительно белом свете, будто растворившись в Дэйне, как краска растворяется в воде, юноша запомнил навсегда.

Впервые в жизни он наконец понял и осознал, что оборотень. И внутренний волк – это не просто какое-то существо, обитающее внутри, а часть его самого. Неотъемлемая часть.

* * *

Когда Дэйнар закончил рассказывать, наставники несколько секунд молчали.

А потом Форс произнёс:

– За это надо выпить.

Аравейн только глаза закатил, а Дэйн, рассмеявшись, отсалютовал учителю чашкой с чаем.

– Вот мы и пьём. Ты же сам говорил «хорошо», забыл, что ли?

– Ну говорил. Так нет пределов совершенству.

– Старый пьяница, – хмыкнул Аравейн.

– Кто бы говорил! Ты вообще – белая мышь-алкоголичка!

– Я не мышь. Я – мыш. Белый мыш…

– …алкоголик!

Слушая эту шутливую перепалку, Дэйнар ухмылялся, доедая сырную лепёшку. Действительно – хорошо. Только вот совсем не из-за чая.

– Я только одного не понял, – перебил переругивающихся наставников юноша. – Как я умудрился не потерять своего волка вдали от Арронтара? Я думал, это невозможно.

Маги мимолётно переглянулись, а потом Форс ответил:

– Нет ничего невозможного, Дэйн, ты уже должен был хорошо это усвоить за то время, что изучаешь магию. Есть только маловероятное.

Юноша нахмурился.

– Но почему именно я? В Нерейск бежали многие оборотни, но все они со временем теряли способности. Почему только я не потерял? Разве я такой исключительный?

Голос Дэйнара был полон скептицизма. Форс улыбнулся – он-то понимал, что его ученик действительно не совсем обыкновенный хотя бы потому, что владеет магией Разума. Вот только говорить это Форс совершенно не собирался. А то загордится ещё…

– До некоторых вещей нужно додумываться самому, Дэйн, – тихо сказал Аравейн, выбивая пепел из трубки. – Пусть пройдёт двадцать, тридцать, пятьдесят или сто лет… Это неважно. Если ты хочешь по-настоящему понять что-то, должен познать это сам. Не прочитать в книге или услышать из уст учителя – нет, только сам. Иначе не поймёшь и не прочувствуешь.

Юноша вздохнул, покачал головой и улыбнулся.

– Так я и думал. Тайны, загадки, интриги… Вы совершенно не изменились, господа маги!

Форс хохотнул.

– В нашем возрасте уже не меняются, Дэйн. А вот ты – да, ты ещё можешь измениться.

– В какую сторону?

– В сильнейшую, Дэйн. В сильнейшую.