Глава двадцатая

Снежная пустыня, около 80 лет назад.

Дэйнар

Спустя две недели Аравейн уехал, обещав, что вернётся спустя три месяца.

– Знаешь, – пробормотал Форс, когда высокая фигура мага исчезла за поворотом, – раньше он ко мне заезжал, дай Дарида, раз в год. А то иногда я и по пяток лет не видел этого старого беловолосого засранца. А теперь, ты смотри, зачастил. Всё из-за тебя, Дэйн!

Юноша даже смутился. Но как же было приятно слышать это из уст грубоватого, но правдивого Форса.

Прошла ещё неделя, и отец Фрэн в очередной раз отправился к Погибели за рыбой. После его ухода Дэйн с девушкой долго гуляли по городу и просто разговаривали – впереди у Дэйна были четыре рабочих дня у мастера Гордура, и оба понимали, что, скорее всего, не увидятся за это время.

Они пошли в центр Нерейска, где находился небольшой сквер, засаженный деревьями и цветами настолько, что местные жители называли его парком. Даже в самые жаркие дни там было прохладнее, чем в других местах.

Болтая и смеясь, они бродили по дорожкам. Здесь продавали шоколадки, мороженое и сахарную карамель, и поначалу Дэйн не собирался ничего покупать, но Фрэн уговорила его попробовать конфету на палочке – она называла её «жжёным сахаром», – и он с удивлением понял, что терпкий сладкий вкус карамели ему нравится. А цветом она была точь-в-точь как глаза Фрэн.

Доев конфеты, они медленно опустились на скамейку, чтобы передохнуть, и как только Фрэн сняла босоножки и с наслаждением вытянула ноги, на дорожке появились трое парней.

Дэйн хорошо знал их – да что там, их знал весь город. В центре Гольц, старший сын старосты, высокий жилистый парень со светлыми волосами и лицом, похожим на крысиное. Если бы не отношение местных жителей к старосте, который был действительно очень хорошим человеком и прекрасным управленцем, быть Гольцу битым уже не раз. Но поскольку уважение к старосте перевешивало неприязнь к его сыну, парня пока никто не трогал.

Рядом с ним всегда ошивались верные слуги – так про себя называл Дэйн двоих друзей Гольца. Сын старосты предпочитал оскорблять словами, а Шорн и Винс делали за него грязную работу – то есть дрались.

Дэйнар тут же заметил, как сжалась и убрала под себя ноги Фрэн. Она много раз говорила, что боится Гольца, но насколько, юноша наблюдал впервые.

– О, горбун и блаженная, – хрипло рассмеялся сын старосты. – Идеальная пара!

Шорн и Винс послушно заржали, а Дэйнар ответил:

– Совершенно согласен.

Чем на несколько секунд выбил Гольца из колеи. Тот поморщился.

– Ты ещё поостри мне тут. Думаешь, раз ты у Форса учишься, тебе всё с рук сойдёт? Винс вон тоже маг.

Губы Дэйнара тронула лёгкая улыбка.

– Приятно познакомиться, коллега, – кивнул он здоровяку справа от Гольца, заставив того поперхнуться воздухом. Фрэн испуганно сжала руку друга и прошептала:

– Не надо…

Но Дэйн не боялся их. Он прекрасно знал, что в случае чего раскидает и Гольца, и Шорна, и Винса так, что они потом косточки не соберут. Даже если бы магами были все трое, у них не осталось бы шансов.

Юноша забыл только об одном: некоторые никогда не играют в честные игры.

– Иди, куда шёл, Гольц, – усмехнулся Дэйнар. – И лучше сам, а то ведь я и помочь могу…

Серые глаза сына старосты зло сощурились, превратив его и без того не особенно красивое лицо в абсолютно отвратительное.

– Наглеешь, горбун.

– Не больше, чем ты.

– Не боишься?

– Тебя, что ли? Я, знаешь ли, никогда не боялся навозных жуков.

– Ты пожалеешь, горбун, – прошипел Гольц и, кивнув своим верным сопровождающим, стремительно удалился.

– Дэйн! – воскликнула Фрэн, как только парк вновь опустел. – Зря ты его разозлил, Гольц способен на многое.

– Да что он мне сделает, – засмеялся оборотень, ласково погладив девушку по руке. – Не зря же Форс меня учил. Не бойся, Фрэн.

Юноша испытывал в те минуты какое-то удивительное чувство. Впервые он не убежал, впервые ответил обидчику… Это пьянило.

Дэйнар ошибся – кое-чему Форс его всё-таки не научил.

Например, подлости.

* * *

Весть о гибели Лирда и ещё одного рыбака пришла на четвёртый день после его отъезда. Дэйн в это время помогал мастеру Гордуру оперировать сложного больного и никак не мог отлучиться, чтобы поддержать Фрэн в эти горькие минуты, когда она узнала о смерти отца.

А вечером, возвращаясь из больницы, оборотень решил заглянуть к девушке домой. И обнаружил, что Фрэн там нет. Входная дверь оказалась распахнута, на полу валялась разбитая ваза – и всё.

Никогда в жизни Дэйнар не испытывал такого сильного отчаяния, как в тот момент. Ноздри его затрепетали, впитывая в себя аромат Фрэн, всё ещё стоявший в помещении, – сладко-цветочный, нежный, как её робкие прикосновения к руке Дэйна.

Не помня себя, оборотень помчался прочь из дома, ориентируясь по запаху. Он вёл юношу, указывал путь, направлял… Хотя Дэйнар уже догадывался, что – или кого – найдёт в конце этого пути.

Он выбил дверь дома Винса одним ударом, даже не обратив внимания на незначительные заклинания, обязанные охранять помещение, и влетел внутрь. К Гольцу, Винсу и Шорну, выскочившим навстречу, юноша и не повернулся. Он искал Фрэн… и, шагнув в гостиную, раскидав в разные стороны троих парней, Дэйнар её нашёл.

Она лежала на полу, в разорванном платье и вся в крови, уже почти мёртвая. Ноги её были широко раздвинуты, и между них было так красно от крови и синяков, что девушка казалась не человеком, а куском мяса.

Голова запрокинута, глаза закрыты… но она ещё дышала.

Волк внутри Дэйнара зарычал от бессильной ярости.

Дурак! С чего ты решил, что они будут мстить тебе?! С чего ты решил, что они будут играть честно?!

Теперь, даже если она выживет, никогда не станет прежней.

– Уходи, горбун, – послышался сзади насмешливый голос Гольца. – Ты ей не поможешь. А мы ещё не закончили. Или хочешь присоединиться? У неё очень симпатичный ротик, могу поделиться…

Ярость пронеслась по телу Дэйнара, выжигая каждый нерв. Он обернулся, сжав зубы, уставился на ухмыляющихся подонков, сжал кулаки и…

Магия Разума – самое страшное оружие, которой он до того момента не пользовался, как оружием…

– Никогда, – прошептал Дэйн, обездвиживая Гольца, Винса и Шорна и проникая в головы всех троих сразу, – никогда больше вы не сможете насильничать. Да и просто… быть с женщиной. Отныне и до самой смерти перестанете быть мужчинами. Никогда у вас ничего не поднимется… И эти ваши жалкие стручки годны будут только для того, чтобы мочиться в штаны.

Глаза их в ужасе округлились. Но Дэйн решил не останавливаться.

– И руки у вас тоже подниматься не будут. Никого не сможете ударить. И сквернословить заодно разучитесь.

Миг – и трое парней, закатив глаза, упали в обморок, а Дэйн подскочил к Фрэн, прижал ладонь к её лбу и сосредоточился.

Она была скорее мертва, нежели жива, но оборотень всё равно осторожно подхватил девушку на руки и сломя голову помчался к Форсу.

Почему не к Гордуру, впоследствии он так и не смог объяснить. Но в тот момент его душа устремилась к единственному родному человеку в городе, надеясь и веря изо всех сил, что он сможет вытащить Фрэн откуда угодно.

Даже из могилы.

– Это… Что за?.. Что это вообще за дела-то, Дэйн?!

Именно таким воплем встретил его Форс.

– Фрэн, – только и смог прошептать юноша, заходя в дом и направляясь в свою комнату. Там он аккуратно положил девушку на кровать и обернулся к застывшему на пороге наставнику. – Пожалуйста, Форс… Сделай всё возможное.

«А невозможное сделаю я», – подумал Дэйн, сжимая ладошку Фрэн, всю перепачканную засохшей кровью.

Форс молча прошёл в комнату и опустился на колени перед кроватью. Прикрыв глаза, провёл рукой по груди девушки, скрипя зубами, дотронулся до низа живота…

– Кто? – выдохнул зло, резко.

– Гольц со своими дружками.

Больше маг ничего не спросил, только кивнул.

– Дэйн, выйди.

– Но… может, я смогу помочь…

– Нет. Выйди.

Такую категоричность в голосе наставника юноша слышал лишь пару раз и знал точно: в этих случаях спорить бесполезно.

Форс находился подле Фрэн около трёх часов. Всё это время Дэйнар торчал то на крыльце дома, то в гостиной, не находя себе места. Он не слышал никаких звуков, которые бы указывали на то, что девушка очнулась.

К сожалению, Дэйн и сам был лекарем. Пусть его опыт не был так велик, как у Форса или мастера Гордура, всё же он понимал достаточно, чтобы сделать вывод: даже если наставнику удастся вытащить Фрэн практически с того света, залечив все её повреждённые насилием внутренности, никто не гарантирует, что девушка захочет жить в дальнейшем.

Через три часа Форс вышел на крыльцо, где сидел Дэйн, опустился рядом, достал из кармана здоровенную самокрутку, поджег её и затянулся. Одна нервная затяжка, вторая, третья…

– Я думал, ты не куришь.

– Не курю, – хрипло подтвердил Форс, сплёвывая в сторону. – Но сейчас вот захотелось.

Дым от самокрутки был едким, от него слезились глаза – совсем не то что от трубки Аравейна.

– Как она?

Маг затянулся ещё раз, потом вздохнул и закашлялся.

– Ушибы и разрывы залечил, кости срастил, грудь перевязал. Но, Дэйн, я не уверен, что это поможет.

– А что тогда поможет?

Форс покачал головой:

– Не знаю, мальчик мой. Если бы я знал…

Они помолчали ещё несколько секунд, и оборотень заметил, какими резкими, дёргаными движениями наставник стряхивает с самокрутки пепел на крыльцо…

– Я никогда не говорил тебе этого, Дэйн, надеялся, что ты не столкнёшься… Бывают такие события в жизни, которые полностью меняют того, с кем эти события происходят. Они ломают характер, личность… они ломают разум. И маг, подобный нам с тобой, не может ничего сделать, только полностью стереть воспоминания – от начала до конца.

– От начала до конца? – Эти слова Дэйнара так поразили, что юноша резко обернулся и уставился на Форса, даже не мигая. – Но почему, ведь всего полдня прошло с тех пор, как…

– Я же тебе сказал. Подобные события – не всегда, конечно, – ломают разум. Проще говоря, она сошла с ума, Дэйн.

Сошла с ума…

Сошла с ума…

Маленькая, добрая, блаженная Фрэн…

– Нельзя просто блокировать последние воспоминания?!

– Нет, мой мальчик. У неё нет никаких последних воспоминаний, там теперь полный хаос, боль, отчаяние, страх… Ты не сможешь поставить блок, потому что в таком случае мы возвращаемся к тому, с чего я начал, – придётся ставить его на всё, абсолютно на всё. Сносить ей память полностью.

– Ты ведь говорил, что чистка сознания – это почти как убийство… Нельзя так делать…

– Нельзя. Потому что никто точно не знает, к каким последствиям это приведёт. Она может оправиться и начать с начала, может спрыгнуть с ближайшей скалы, может озлобиться… Чистку сознания раньше применяли к некоторым политическим преступникам, когда не могли избавиться от человека из-за его статуса, а избавиться было нужно. Прекрасный результат в итоге – вроде и человек есть, но о своих интригах он не помнит ничего. Эдакий пустой сосуд… И что в конце концов в него нальётся, никто не знает наперёд.

Форс вновь нервно затянулся.

– Значит, это единственный выход – чистка?

– Ты меня плохо слушал? – рявкнул маг, отбрасывая наконец в сторону вонючую самокрутку. – Я сказал, что не знаю, как быть! Чистку делать нельзя, да я бы и не рискнул, – одно дело, здоровый человек, а совсем другое – сумасшедший. Но и оставлять Фрэн вот так…

Стояла уже глубокая ночь, и Дэйн даже не заметил, как она наступила, так был сосредоточен на мыслях о девушке.

Он в отчаянии запустил руку в волосы и подёргал их, словно надеялся, что резкая боль поможет что-то понять…

– Это я виноват, – прошептал юноша, опуская голову на колени.

– Почему? – удивился Форс.

И оборотень начал рассказывать. Про стычку с Гольцем, про грубость, про собственную самоуверенность… Как он мог не подумать о том, что опасность может грозить Фрэн?! Как?..

Дэйн закончил рассказ на том, как воздействовал на насильников магией Разума. И замолк, ожидая, что наставник сейчас скажет: ты и вправду дурак, мальчик мой, именно из-за тебя всё и случилось…

Но Форс сказал иное.

– Как думаешь, почему ты родился горбуном, Дэйн?

От неожиданности юноша поднял голову с колен и недоумённо покосился на наставника.

Но тем не менее ответил:

– Из-за своей магии. Способность оборотней к перекидыванию вступает в конфликт с «другой» магией, поэтому все подобные волчата рождаются не такими, как остальные.

– И их поэтому не любят и пытаются всячески уничтожить, – кивнул Форс.

– Ну да. – Дэйн нахмурился, не понимая, к чему клонит учитель.

– А теперь подумай хорошенько, мальчик мой… Столетиями оборотни уничтожали рождённых в стае магов, причём зачастую маги эти были довольно-таки сильными. В том числе там и маги Разума были… И как ты считаешь, что может получиться, если постоянно обижать магов? Ну так, чисто теоретически.

В каком смысле – что может получиться? Ничего хорошего, это очевидно…

И тут Дэйнара осенило.

– Проклятье!

Форс усмехнулся.

– Именно. Молодец. Иначе и не могло быть. Конечно, молодые оборотни-маги были необученными, но тем не менее – многие из них, умирая, так страдали, что образовывался сгусток негативной энергии.

– Но для проклятия этого мало! – возразил Дэйнар, на минуту даже отвлёкшись от Фрэн. – Необходимо словесное подтверждение: кого именно проклинают, в чём состоит проклятье и обязательно – как его снять.

– Верно. Это если проклинает человек. Или не человек, но маг. А если проклинает… лес?

Наверное, даже ударившая рядом с ухом Дэйна молния не смогла бы поразить его больше, чем слова Форса.

– Как это – лес?! Разве такое возможно?

– А почему нет? – Наставник криво улыбнулся. – Лес-то волшебный. Он копил-копил эту энергию, которую выпускали умирающие юные маги-оборотни, а потом взял – и проклял.

– Кого?!

– Оборотней. И себя заодно. Понимаешь, Дэйнар… То, что в стае начали рождаться волчата-маги – это была, если так можно выразиться, заслуга Арронтара. Волшебный лес любил ваш народ и решил поделиться частичкой собственной магии… и начал наделять ею рождённых детей. Возможно, если бы таких волчат было много, оборотни бы смирились, но… не мог Арронтар сразу выплёскивать столько магии. Раз в десять-двадцать лет только. А оборотни превратили благословенных лесом детей в проклятых. Забивали их камнями, травили аксалами…

– Аксалами?

– Да, когда-то аксалы тоже жили в Арронтаре. И не просто жили… Эти ваши собаки, хати, – просто воспоминание о том, чем когда-то были для оборотней аксалы. Они особенные животные, мало восприимчивые к магии, с иммунитетом к магии Разума. У каждого оборотня когда-то был аксал. Верный друг, помощник и компаньон.

Дэйнар непроизвольно покосился на лежащую неподалёку Чару.

Её тёмные глаза блестели пониманием, словно она прекрасно знала эту старую, как мир, историю.

– Аксалов не выводили и не дарили, как вы теперь делаете с хати. Оборотни сами находили своих друзей, примерно как ты когда-то нашёл Чару. Я знаю, о чём ты сейчас думаешь… Почему же в таком случае аксалы больше не живут в Арронтаре, а только бегают туда осенью?

– Проклятье? – предположил Дэйнар, и Форс кивнул.

– Да, но оно… принадлежит не совсем Арронтару. Однажды в Западном лесу твои сородичи затравили аксалами одну девочку. Страшная смерть, правда? И эта девочка перед смертью сформулировала конкретное условие для проклятия: «Хочу, чтобы перестали вы быть друзьями, а стали врагами. Хочу, чтобы не было у вас больше дома и слонялись вы по пустыне, неприкаянные и непрощённые. И только раз в год прибегали сюда, в этот лес, но не для мира, а для войны».

– Так и вышло.

– Верно, вот только бедняжка забыла про условие снятия проклятия. И потому его добавил Арронтар, когда вплетал это её проклятье в своё.

Мысли у Дэйнара разлетались, как испуганные силицы, он никак не мог понять, что спросить в первую очередь, а самое главное…

– Какое отношение к этому имеет Фрэн?

– Фрэн – никакого. А вот трое её… обидчиков – имеют. Как ты думаешь, что ты с ними сделал, Дэйн?

– Э-э… Проклял?

– Нет. Магия Разума тем и отличается, что можно заблокировать нужную область в голове, и всё прекрасно работает безо всяких условий снятия. Но… в то же время это условие можно и поставить. Подумай, Дэйн, хочешь ли ты ставить такое условие.

– А что, надо?

– Я не знаю. Тебе решать. Просто однажды, возможно, придёт день, когда ты захочешь освободить Гольца и остальных от наказания, но не сможешь этого сделать, потому что к тому времени твой блок станет не просто крепким, он врастёт в их головы навсегда. Любой преступник имеет право на искупление и прощение, Дэйн. Подумай об этом.

Форс хотел, чтобы горбун подумал о Гольце и его друзьях… Но только ли?

Вместо этого юноша вдруг вспомнил об оборотнях Арронтара. «Любой преступник имеет право на искупление и прощение…»

Разве?

– Хорошо. Тогда пусть будет так… Блок спадёт, как только Гольц, Винс и Шорн пожалеют о содеянном до глубины души, а ещё… полюбят по-настоящему.

Слова полетели ввысь, в небо – и растворились в нём, впитались в таинственную черноту, хранившую в себе память о том, что случалось во все времена.

– Форс…

– Да?

– А какое условие… ну… было у Арронтара?

Маг улыбнулся легко и грустно.

– А ты не догадываешься?

Это был не риторический вопрос – наставник действительно ждал ответа. И надеялся, что Дэйнар поймёт сам, без подсказки.

Прохладный ночной ветер пощекотал ресницы. Он дул оттуда, с востока, где остался волшебный лес, в котором вырос Дэйнар. Там остались родители, отрекшиеся от сына, там осталась Лирин, всё детство мечтавшая убить брата, там остались звери и птицы, когда-то спасшие ему жизнь.

Какое условие было у Арронтара? Волшебный лес, разозлённый, разочарованный собственными детьми… Он подарил им магию – они отвергли её, они стали убивать сыновей и дочерей, братьев и сестёр… Кому-то из оборотней везло – они убегали сюда, в Нерейск, но таких было меньшинство.

Дэйнар вздохнул. В воздухе пахло песком, распустившимися ночными цветами и немного лекарствами – наверное, от Форса. Даже запах здесь был совсем другой, но это и к лучшему.

Он не хотел вспоминать. Воспоминания о собственном детстве и юности были слишком мучительными. Горькими. Даже грудь сдавливало.

Воспоминания…

Ответ на вопрос Форса пришёл неожиданно и как-то очень легко, будто кто-то на ухо шепнул.

– Прощение.

Яркая Аррана над их головами взволнованно замерцала, но никто этого не заметил.

– Условие Арронтара – прощение. Прощение того, кого оборотни ненавидели и едва не убили. В кого швыряли камни, гоняли по деревне, как бешеную собаку, над кем смеялись и кого презирали.

Оба – и Форс, и Дэйнар – понимали, о ком он говорил. Очень хорошо понимали.

– Ты надеешься, что это возможно? – Юноша усмехнулся, покачав головой. А обернувшись к наставнику, увидел, что тот улыбается.

– Я не надеюсь, Дэйн. Я верю.

В тот момент в сердце Дэйнара не было ни капли веры. Только боль, горечь и обида. Он не хотел даже вспоминать прошлое, не говоря уже о каком-то прощении.

И думал, что сколько бы ни прошло времени, ситуация не изменится.

Некоторые вещи возможно только забыть. Но простить – никогда.

– Могу я пойти к Фрэн?

– Да, конечно. Только недолго. Тебе тоже надо сегодня поспать.

– Не думаю, что получится.

* * *

Она лежала на спине, милая, маленькая, трогательная и беззащитная. На теле больше не было синяков и кровоподтёков, и только спутанные, немного грязные волосы, о которых Форс явно просто забыл, напоминали о том, что случилось несколько часов назад.

И если бы не эти волосы, то Дэйнар вполне мог бы подумать, что Фрэн просто спит. Только присмотревшись, он заметил странную неподвижность в лице девушки. Она казалась высеченной из камня статуей.

– Прости, – прошептал Дэйн, садясь рядом с Фрэн на кровати. – Если бы не моя глупость… Прости, Фрэн.

Оборотень нерешительно дотронулся кончиками пальцев до руки девушки, чувствуя всепоглощающее бессилие. Мастер Гордур предупреждал, что когда-нибудь настанет день, когда Дэйн не сможет ничего сделать даже вопреки знаниям и умениям… Вот только он не думал, что этот день настанет так скоро. И помочь он не в силах именно Фрэн. А ведь во всём Нерейске не найдёшь более наивного и трогательного существа, чем «блаженная» дочь рыбака.

«Сошла с ума… – думал Дэйн, легко поглаживая пальцами тонкую кожу на запястье девушки. – Какой ты станешь, когда проснёшься? Вспомнишь ли меня?.. И что, если всё-таки сделать то, о чём говорил Форс, и рискнуть, стерев тебе память?..»

Оборотень вздохнул и покачал головой. Нет, он не мог так поступить с Фрэн. Всё равно что убить.

– Как бы я хотел разделить с тобой всю эту боль, девочка моя, – прошептал Дэйн, чуть сжимая холодные пальцы Фрэн. – Забрать часть её себе, чтобы тебе было легче. Чтобы ты могла пережить и забыть…

Он запнулся, чувствуя, как забилось сердце. Забрать боль… Поделить на части… Почему бы не попробовать? Форс никогда не учил ничему такому, но ведь это не значит, что подобное невозможно. Просто очередной эксперимент…

– Я попробую, – прошептал Дэйн, положив руку на лоб Фрэн и зажмурившись. – Нам с тобой всё равно нечего терять… Я должен попытаться…

И оборотень, вздохнув, отпустил свой Разум. Свою своеобразную магию, которая с рождения наполняла каждую его клеточку, только тогда он не знал об этом.

Дэйнар растворился в окружающем пространстве, а потом будто собрался вновь, устремляясь туда, где теплились чужие воспоминания.

Он коснулся её сознания осторожно, боясь разрушить то, что было так хрупко, но так бесконечно дорого. Его Разум словно стал руками, которые мягко и бережно обняли Фрэн, погладили по голове и волосам, а потом…

А потом Дэйнар медленно начал погружение. Медленно, потихоньку… Сначала один палец, затем другой… Первая рука, вторая…

И тут его будто ударили тупым ножом в грудь, вызвав приступ обжигающей боли. Но обжигала она холодом. Лёд – и тот теплее.

Чужой разум не похож на книгу, которую можно прочитать. Дэйнар знал это очень хорошо, однако он знал также и то, что сознание другого существа всегда структурировано и логично. Далёкое прошлое, давно забытое, скрытое под несколькими слоями паутины, дорогие сердцу воспоминания, ушедшие чувства, навсегда сохранённые знания, мысли о будущем – всё это имело строгий порядок и никогда не перемешивалось. Как страницы в гигантской книге, только намного, намного сложнее.

Прошлое – настоящее – будущее… В сознании Фрэн всё смешалось, превратилось в один-единственный комок, который кружился, подобно вихрю, затягивая Дэйнара всё глубже и глубже. Мысли, мечты, надежды, воспоминания – ничего больше не было, кроме сгустка боли и отчаяния, захватившего каждый уголок разума девушки. Он уничтожал её… нет, он уже почти её уничтожил.

Дэйну не было страшно, когда он нырял в сгусток сознания Фрэн, словно в озеро. Холодное, заросшее тиной, воняющее тухлой кровью и гнилыми фруктами. Погрузившись туда полностью, он сосредоточился только на одном: найти ниточку.

Любой клубок можно распутать, если найти край нитки…

Он почти задохнулся от жуткого запаха и чуть не сошёл с ума из-за мелькающих перед глазами разноцветных картинок прошлого Фрэн, когда вдруг заметил то, что так отчаянно искал. И, подпрыгнув, ухватился за тонкую ниточку воспоминаний, в ту же секунду понимая, как был прав Форс.

Клубок действительно был единым. Нельзя ничего удалить или отрезать – только выдрать с корнем, уничтожить полностью… Но Дэйн не собирался делать ничего подобного. Вместо этого он, дёрнув за ниточку изо всех сил, обмотал её вокруг своей шеи.

И тут же, захрипев, согнулся пополам.

Боль, отчаяние, страх… Смеющиеся лица, издевательские усмешки, жестокие пальцы, губы и… Близость, будто разрывающая пополам внутренности, и кажется, что это никогда не закончится, никогда… Стоит погрузиться в спасительную темноту, как оттуда выдирают с весёлым, злым хохотом, обжигают ударами щёки и всё тело, и вновь – насилуют… Мерзкий вкус во рту, и всё уже безразлично, всё… Кроме одного – за что?..

Задохнувшись, он плакал, даже не зная, что это возможно – плакать, находясь в чужом сознании. Сжимая изо всех сил ту самую ниточку, петлёй обернувшуюся вокруг его шеи, стараясь не потерять связь с воспоминанием, с которого всё началось. Впитывая в себя мысли, чувства и боль Фрэн – каплю за каплей.

Любое событие со временем становится нечётким, будто выцветает, как картина, долго простоявшая на свету. Любая боль становится меньше, если ею поделиться с кем-то ещё.

И Дэйнар старался забрать себе как можно больше, потому что знал – тому, с кем этого не случалось, всегда проще пережить. Это не его тело несколько часов насиловали, не его… Хотя теперь казалось иначе…

– Теперь твоя боль – моя боль, Фрэн. Ты разделишь её со мной, и она перестанет быть такой мучительной, – шептал он. – Теперь твои воспоминания – мои воспоминания. Я буду помнить всё вместе с тобой… И забывать мы тоже будем вместе…

Кольцо, сдавившее Дэйнару грудь, слабело и отступало. Он улыбнулся, призывая на помощь собственные воспоминания: дождь, барабанящий по крыше, полумрак, робкую улыбку Фрэн, осторожные прикосновения и ощущение прозрачного, невесомого счастья.

Счастье. Да… Так это называется…

Слепящий свет вырвался наружу, захватил в плен сгусток сознания Фрэн, распутывая его, укутывая теплом те части, где было особенно холодно и пахло гнилью, и только один конец нитки продолжал обматываться вокруг шеи Дэйнара, связывая его разум с её – навсегда.