Глава 17

Прохор

Мне нравится, когда люди понятны. Всё, что я делаю в жизни, основано на моей способности понимать, что движет людьми, и использовать это знание в своих интересах.

Но я всё ещё не могу разобраться в Элизе.

Если бы я не знал, я бы подумал, что она правда зациклена на этой штуке с эмпатией, но это не сходится. Человек, который берёт деньги у Демьянова, чтобы мучить меня, — не тот человек, которому важно, есть у меня эмпатия или нет. А человек, которому важна моя эмпатия, не заставляет меня смотреть бесконечный документальный фильм про какой-то дом.

А потом был тот поцелуй в лимузине. Потрясающе, умопомрачительно сексуальный. Элиза — умопомрачительно сексуальна. Как, чёрт возьми, эта деревенская мышка заставляет меня видеть звёзды?

— Что? — спрашивает она.

Я что, пялился?

— Ешь. Видео никуда не денется, — говорю я.

— Хотя у нас расписание, — чопорно напоминает она.

— Ты ела? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она.

— Тебе понадобятся силы, если ты собираешься сражаться с тёмными силами за мою жалкую душу. — Я передаю тарелку. — Бутерброд?

Она закатывает глаза.

— Нет? — спрашиваю я.

Она колеблется, затем берёт один. Она в восторге от еды, хотя отчаянно старается это скрыть.

Я делаю вид, что не смотрю — моя деревенская мышка не любит быть на сцене. Она откусывает кусочек и быстро жуёт. Её глаза вспыхивают — маленькая личная реакция, которая посылает странную волну в мою грудь. Она доедает, глаза расфокусированы, потеряны в удовольствии.

Меня это радует больше, чем должно.

— Кальмары? — спрашиваю я. Она кивает. Я кладу несколько самых пухлых колечек кальмара на тарелку перед ней и передаю соусы.

Я сосредотачиваюсь на своей еде, почти не чувствуя вкуса — так сильно я слежу за её удовольствием.

— Мини бутерброд правда одно из идеальных блюд, не находишь? — говорю я. — Маленькая пицца, только с большим искусством.

Она кивает.

— Или правда потрясающий бутерброд без всего этого хлеба.

— Да, точно, — говорю я. — Это идеально созданная миниатюра.

Она ухмыляется.

— Я всегда задавался вопросом, — говорю я, — почтальоны читают открытки?

— Никогда, — говорит она. — Мы бы никогда не читали чью-то личную почту.

— Никогда? — спрашиваю я.

— Это почта, — говорит она. — Она личная. Это было бы… — Она качает головой, будто едва может представить такое. Это так в её духе. Мне это нравится.

Мы погружаемся в комфортную тишину, наслаждаясь едой. С каких пор тишина с ней такая комфортная?

— Но мне правда любопытно, — говорю я. — Если ты действительно заботишься о том, чтобы я развил эмпатию или спас свою душу, как эти видео вписываются? В чём, собственно, методология?

Она моргает, выглядя застигнутой врасплох. Долго не отвечает — так долго, что я думаю, она вообще не ответит. Затем говорит:

— Моя методология конфиденциальна.

Моё сердце учащается. Она так восхитительно бесит!

— На самом деле, нам пора начинать, — говорит она.

— Нет, — говорю я.

— Нет? — спрашивает она.

— Я закончил с видео, — говорю я. — Это нелепо. Я с ним покончил, Элиза.

Она напрягается.

— Что ты имеешь в виду? У тебя осталось пятнадцать часов…

— Давай остановимся. Хватит игр.

Пора.

Я бросаю салфетку на пустую тарелку и беру воду. У Элизы, как и у любого другого человека, есть своя конечная цель. Цена, как у всех. Вопрос лишь в том, чтобы её найти.

— Десять миллионов, — говорю я.

Её глаза расширяются.

— Что? Что ты имеешь в виду…

— Ты знаешь, что я имею в виду. Десять миллионов за то, чтобы я смотрел видео по-своему в своё время, — говорю я. — Мы насладимся остатком ужина, а я посмотрю видео в своей комнате.

Она моргает.

— Десять миллионов? Ты говоришь, что заплатишь мне десять миллионов рублей?

— За то, чтобы я сам управлял видеочастью урока. У тебя будет полная возможность отрицать.

— Десять миллионов, и ты будешь включать его без звука и картинки, пока бреешься или что-то такое.

— Видео будет играть, пока я буду рядом. Наверняка это соответствует любому описанию твоей работы. Ты всё равно, в каком-то смысле, заставляешь меня смотреть видео. Почтовые истории и разговоры — ладно, но видео. Больше никакого видео. Хватит.

— Я не могу этого сделать, — говорит она.

— Я серьёзно, — говорю я.

— Знаю, — говорит она. — Всё равно.

Я ошеломлён. Она отказывается от десяти миллионов?

— Почему нет? — спрашиваю я.

— Потому что ты должен его смотреть, — говорит она. — На самом деле, нам пора начинать. — Она настраивает планшет.

Я выпрямляюсь. Она правда только что отказалась от таких денег?

— Двадцать, — говорю я. — Вдвое. Двадцать.

— Нет, спасибо, — говорит она, уже не так быстро. Она перематывает видео, находя место, где мы остановились.

Меня пробирает озноб. Что значит, что она отказывается от таких денег? Вдруг я не могу остановиться. Мне нужно знать её цену.

— Тридцать.

— Нет.

— Пятьдесят.

Она хмурится.

— Мне поставить тебе крестик за сегодня? — спрашивает она.

— Ты что, не воспринимаешь меня всерьёз? Потому что, уверяю тебя, я серьёзен, — говорю я. — Ты ведь понимаешь, правда?

— Мне просто не интересно, — говорит она. — Не всех интересуют деньги.

Я прищуриваюсь. Она не равнодушна — это я вижу.

— Это предложение не будет становиться лучше. Оно может начать исчезать.

— Хорошо, — говорит она. — Я хочу, чтобы твоё предложение исчезло. Это взятка. Это незаконно. Это неправильно. — Она оглядывает комнату, смотрит через открытую дверь. Сквозь главный зал видно стеклянное окно и огни городской улицы за ним. В дальнем углу главного зала пара, склонившаяся над едой. — Нормально, что мы это делаем здесь?

Серьёзно? Это её волнует?

— Ресторан не закроется ещё несколько часов, и в этой секции никого нет. Никто не услышит. Думаю, им нормально, что мы здесь сидим.

Она поправляет угол экрана.

— Это было пятьдесят миллионов, — говорю я. — Рублей. Чтобы было ясно. Наличные, тихо появляющиеся на любом банковском счёте, который ты назовёшь. Без участия «МаксГрупп» или юристов. Никто не узнает.

— Я не хочу. — С этими словами она нажимает «плей».

Я ошарашенно смотрю, как экран заполняется изображениями людей на улице у дома 2-й Строительной, некоторые с велосипедами. Они болтают о велопарковках и опасностях приковывания велосипедов к уличным знакам.

— Ты подписывала что-то, давала клятву не брать у меня деньги? — спрашиваю я.

— Нет. И это последний вопрос, который ты можешь задать. Сохрани вопросы до конца презентации.

Мой разум кружится.

Почему она не берёт такие огромные деньги? И если не деньги, то чего она хочет?

— С такими деньгами можно сделать много хорошего, — пробую я.

— Ш-ш.

— Это не вопрос, это наблюдение.

Она бросает на меня тёмный взгляд, следит, пока я не притворяюсь, что смотрю. Она не богатая женщина. Я знаю, где она живёт. Я знаю, откуда она.

Видео продолжается.

Что я не вижу? Никто не неподкупен — даже она. Я был в том лимузине, когда она поддалась тому поцелую, целуя меня в ответ, задыхаясь, потакая себе. Она хотела того поцелуя так же сильно, как я — в этом я уверен. Тогда она пересекла черту. Почему, чёрт возьми, не пересечь эту?

— Ты вообще смотришь? — спрашивает она.

— Мои глаза направлены туда, так что технически я смотрю, но на самом деле думаю о другом.

— Мне перезапустить?

— Боже, нет, — говорю я.

— Тогда лучше смотри, иначе не получишь галочку за день, — говорит она.

— Но мои мысли гораздо интереснее.

Она отматывает на несколько минут назад и заставляет смотреть заново. Обсуждение велопарковок.

— Не хочешь знать, о чём я думаю?

Её румянец даёт мне хорошее представление о том, что, по её мнению, я думаю. Она притворяется, что смотрит видео, но, кажется, не смотрит. Я вижу, как пульс бьётся у неё на шее.

— Элиза, — продолжаю я. — Не хочешь узнать?

— Прекрати прерывать, или мы начнём час заново.

— Чего ты хочешь? Скажи мне.

— Я удалю вчерашнюю галочку, если ты не будешь обращать внимание.

Моя кровь бурлит. То, что я собираюсь сделать, безумно, даже для меня. Но я должен знать — правда ли её нельзя купить? Возможно ли это?

— Сто миллионов.

Она нажимает паузу и поворачивается ко мне, губы приоткрыты.

— Прости?

— Сто миллионов. Всё для тебя. На всю жизнь обеспечена.

Она хмурится, озадаченная.

— Ты заплатил бы мне сто миллионов, чтобы я перестала заставлять тебя смотреть эти видео? Ты их так сильно ненавидишь?

— Да, я их так сильно ненавижу. И я предлагаю тебе сто миллионов, чтобы это прекратить.

— Это потому, что тебе жаль, что эти люди потеряют свои дома? — спрашивает она.

— Что?! Какая разница? — говорю я. — Суть в том, что я бы смотрел их, как обсуждали, и ты могла бы отчитаться с чистой совестью. Ты бы могла доложить, что заставила меня их смотреть.

Она качает головой.

— Это не работает.

— Что значит, это не работает? — Сто миллионов для неё не работает?

— Просто не работает, — говорит она.

— Почему?

— Потому что ты должен пройти программу, которую я создала.

Я смеюсь.

— Это шутка? Сто миллионов, Элиза. Давай. Это не будет вечно на столе.

— Хорошо, — говорит она. — Как насчёт того, чтобы убрать это со стола прямо сейчас?

— Нет, — говорю я.

— Хочешь крестик? — спрашивает она.

— Что у тебя за сделка с Демьяновым? — спрашиваю я, озадаченный. — У него есть какой-то рычаг на тебя? У тебя юридические проблемы или что?

— Тебя так удивляет, что кого-то может волновать что-то большее, чем деньги? — спрашивает она.

— В каком-то смысле? Да, — говорю я. — И, если тебе так важны эти люди, я только что предложил тебе сто миллионов рублей. Ты могла бы купить жителям дома их собственные дома.

— Там сорок квартир. Сто миллионов, поделённый на сорок, — это два с половиной миллиона рублей на квартиру — может, половина от этой суммы на человека, поскольку в одной квартире живут и по двое арендаторов. Это расходы на переезд, первоначальный взнос и максимум два года аренды. Они всё равно потеряют свои любимые дома.

— Из любопытства, есть ли цена, которая бы сработала?

На её лице появляется странное выражение. Она берёт бокал и разглядывает пузырьки, лениво поднимающиеся сквозь яркую янтарную жидкость. Затем переводит взгляд на меня.

— Сколько бы стоило купить тот дом на 2-й Строительной? — спрашивает она.

— Дом не продаётся.

— Я думала, всё продаётся, — говорит она.

— Ну, цена есть, но я не заплачу тебе столько.

— А как насчёт того, чтобы просто остановить проект? — говорит она. — Ты сохраняешь дом как арендодатель, и люди остаются в своих домах.

— Почему тебе важно, что я делаю с этим домом?

— Ты спросил мою цену, и я тебе её назвала.

— Здесь где-то спрятана камера? — шучу я.

Она сверлит меня взглядом.

— Проект не может и не будет остановлен, — говорю я ей. — Люди предлагали купить дом, и я уже отказал. Придумай что-нибудь другое.

— Почему ты не можешь остановить проект или, по крайней мере, перепроектировать его, сохранив дом?

— Почему тебе это важно?

Она выпрямляется.

— Это программа, которую я создала, — говорит она. — Тебя обязали пройти программу, разработанную аккредитованным наставником…

— Да, да, да, — говорю я. — Так если я пообещаю не сносить дом, ты меня выпустишь? Поставишь все галочки в форме? Больше никакого видео?

Она замирает, кажется, тщательно подбирает слова.

— Да. Если ты сохранишь дом, я сочту, что ты успешно завершил курс.

— Какой это исход программы?

— Моя программа — чтобы у тебя была эмпатия. Сохранение дома показало бы мне, что у тебя есть эмпатия к людям в видео, и это было бы… достаточным повышением эмоционального интеллекта. Не вижу, что тут такого потрясающего. Это исход, на который я нацелилась.

— Но что, если я сохраню дом, потому что ненавижу видео? — говорю я. — Что ты хочешь больше? Эмпатию или дом?

Она хмурится.

— Тебе нужно перестать задавать вопросы о моей методологии. Я только что сказала тебе, как закончить мою программу.

— Почему просить невозможное?

— Ничто не невозможно, — говорит она.

— Твоя просьба невозможна, — говорю я. — Дом на 2-й Строительной будет снесён. Мне принадлежит большая часть квартала в том районе. Я планирую масштабную реконструкцию, и 2-я Строительная стоит прямо в центре. Если мы не снесём его, придётся перепроектировать комплекс, чтобы он огибал дом с трёх сторон, создавая хаотичный вид, и отель пришлось бы полностью перепроектировать и расширить с одной стороны.

— Значит, ты мог бы спроектировать вокруг него, — говорит Элиза, — но предпочёл бы не перепроектировать комплекс.

— Я мог бы перепроектировать, да. Я также мог бы сделать татуировку на лице. Ни то, ни другое не случится. Перепроектирование, которое ты предлагаешь, было бы ошибкой на всех уровнях. Это было бы мучительно неправильно.

— Это их дом, Прохор, — говорит она.

— Что-то должно умереть, чтобы появилась новая жизнь, — говорю я. — Это круговорот жизни.

— Это не мой круговорот жизни, — горячо говорит она.

Я наклоняюсь ближе.

— Это называется прогресс. Поэтому Москва не полна шатких трёхэтажных ловушек смерти. Если подумать, это у меня эмпатия, а ты по-настоящему безжалостна.

Она хмурится.

— Суть в том, что проект можно завершить без разрушения их домов…

— Я посмотрю видео, прежде чем позволю этому блестящему проекту стать визуально бессвязным.

Она выглядит подавленной.

Почему ей это важно? Я снова задаюсь вопросом: знает ли она их как-то? Есть ли у неё какая-то доля в доме?

Но даже если бы она их знала, это сто миллионов рублей. Кто отказывается от таких денег? Даже если бы это был её собственный дом, это всё равно не объяснило бы отказ от ста миллионов, чтобы продолжать жить в таком паршивом доме. Она могла бы купить что-то красивое на эти деньги. Несколько красивых вещей.

— Чего ты действительно хочешь? — спрашиваю я.

— Чтобы ты сохранил дом на 2-й Строительной.

— Нет, этот дом — просто случайный дом для тебя. Но по какой-то причине ты зациклена на том, чтобы я его увидел достаточно, чтобы что? Полюбил его? И если я полюблю его достаточно, я его сохраню? Что это значит, если я его сохраню? Что это значит для тебя? Скажи хотя бы это.

— Для меня было бы значимо, если бы ты поставил себя на место Людмилы Васильевны и подумал, что чувствует Людмилы Васильевна. Как насчёт этого?

— Ты хочешь, чтобы я поставил себя на место Людмилы Васильевны? Ладно. Людмила Васильевна не хочет дом — не по-настоящему. Людмилу Васильевну не заботит куча ветхих кирпичей. Никого из них не заботит — не по-настоящему. Для каждого из них это что-то другое. Любовь. Безопасность. Счастье. Чувство успеха. Быть достаточным. Для кого-то это преодоление какого-то страха. Для старика — это желание избавиться от ужасного воспоминания, которое сжимает ему желудок. Для танцовщицы с чёрными волосами — это бегство от страха перед будущим, который преследует её, пока она стоит в очереди в банке или где-то ещё. То, что приходит к ней, прежде чем она успевает отогнать. То, что хотят люди, — это никогда не объект.

Она выглядит впечатлённой, не должна. То, что хотят люди, делает их уязвимыми. Это мой хлеб.

Я говорю:

— То, что ты хочешь, — это не деньги и не дом. Это не твоё превосходство в этой работе. Что ты получишь, если я сохраню дом?

Она смотрит мне в глаза, на мгновение мне кажется, что я задел нерв.

— Я хочу, чтобы у тебя была эмпатия, — говорит она. — И я хочу, чтобы эта эмпатия побудила тебя спасти дом. И видео не нелепое.

Не дожидаясь моего ответа, она будит экран и нажимает «плей».

Сто миллионов рублей.

Возможно ли, что она так страстно желает достичь этой нелепой цели, которую поставила для меня? Это тёмный гений Демьянова и его юристов? Вместо того чтобы платить кому-то за мои мучения, они просто нашли самого идеалистичного, неподкупного наставника в мире? И она разработала эту программу специально для меня?

Её абсурдная программа никогда не сработает, но люди постоянно верят в абсурдные вещи. Достаточно взглянуть в социальные сети, чтобы понять, что это правда.

Моё сердце колотится. Неужели она такая? Истинно верующая в ценность эмпатии? И заставить меня чувствовать эмпатию для неё правда важнее ста миллионов рублей?

Я дико перебираю всё, что знаю о ней. Я знаю, что она не берёт много для себя — вижу это каждый день. Никогда не больше одного круассана с подноса выпечки в здании «Эмеральд Холл». Никогда новый наряд. Даже сто миллионов, похоже, нет.

Я привык, что люди съёживаются от меня, убегают, беспокоятся обо мне, прячутся, но это?

Это странное наставничество для неё стоит больше ста миллиона?

Я смотрю на неё, совершенно озадаченный. Она явно понимает предложение. И отказывается. Эта женщина с её идеальной грудью, колокольчиковым смехом, любовью к ёжикам и почтовой службе и странной идеей, что реформа работает через документальные видео.

Что происходит? Какие скрытые переменные в её расчётах? Что за чёрный лебедь этой женщины? Так редко человек ставит меня в тупик. Это бесит.

И волнует.

И очень сексуально.

Я должен быть оскорблён. Как бы она себя чувствовала, если бы я создал программу, чтобы развратить её?

Как только эта мысль приходит, я не могу от неё избавиться. Как бы она выглядела соблазнённой, полностью развращённой? Моё воображение разыгрывается, представляя её лежащей в моей постели, волосы спутаны вокруг головы, на грани оргазма, жадно наслаждающейся всем, что она себе отказывала.

Я откидываюсь назад и изучаю скромный изгиб её носа. Хитрую линию её скулы. Этот чёртов галстук-бабочку. Моя деревенская мышка и раньше была горячей, но теперь она неотразима.

Я думаю о ней в том магазине платьев. Тот ведьмовской взгляд, который появился на её лице, когда она примеряла платье, думая, что никто в мире не смотрит.

Я хочу её в своей постели с этим ведьмовским взглядом. Умоляющей меня с этим ведьмовским взглядом. Моей, полностью и целиком.

Она останавливает видео.

— Ты вообще обращаешь внимание?

— Очень даже, — говорю я.

— Ладно, потому что я включаю обратно. У нас осталось сорок семь минут. Четырнадцать часов и сорок семь минут.

Я ухмыляюсь. Четырнадцать часов и сорок семь минут. Только Элиза могла так сказать.

Только Элиза.