Глава 19

Прохор

Я просыпаюсь на рассвете, полный энергии, и отправляюсь на пробежку по парку.

Обычно я перестаю думать о женщине, как только она исчезает из виду. О чём тут думать? Либо я провожу время с женщиной — мы разговариваем, едим или приятно проводим время, — либо я занимаюсь другими делами, которые её не касаются.

Разговоры, еда и секс не требуют лишних размышлений. Нет решений, с которыми нужно бороться, нет стратегий, которые нужно разрабатывать. И я точно не стал бы предаваться воспоминаниям. Какой в этом смысл?

Но с Элизой все ставки сняты. Я бегу по тропе, проносясь под деревьями, собранными со всего мира, в каждом оттенке зелени, и вспоминаю мягкие вздохи удовольствия, умные глаза, смотрящие искоса. Волнение, которое я почувствовал, когда она ясно дала понять, что ей нравятся мои руки на ней. Тёплый, кокосовый шёлк её кожи под моими губами.

Я хочу, чтобы ты расстегнул их, пожалуйста.

Её сочетание нервозности и смелости определённо работает на неё — или, по крайней мере, на меня. Эта наивная уязвимость, смешанная со стальной решимостью, — арахисовое масло и шоколад в мире женщин.

Боже, мне понравилось, как она это попросила, её голос слегка дрожал, будто она шагнула за пределы зоны комфорта, но в её словах была решимость. Я чувствовал, что она показывает мне что-то сокровенное. Как дар доверия.

Глупо с её стороны — дар доверия не то, что кто-то должен вручать таким, как я. Но она всё равно его дала.

Я не знаю, что об этом думать. Это переворачивает всё в моей голове.

Я не могу перестать возвращаться к её словам. И, конечно, к тем ста миллионам, от которых она отказалась. Полнейшее ошеломление.

Я возвращаюсь, быстро принимаю душ и подключаюсь к звонку с московской командой, но всё время думаю о её синем полосатом галстуке.

Я мог бы его расстегнуть и отбросить. Или лучше — заставить её его снять. А потом расстегнуть пуговицу.

На миг я представляю, что это не галстук на клипсе, и провожу мысленные эксперименты, чтобы понять, было бы приятнее быстро и эффективно стянуть его или медленно, провокационно вытащить из воротника.

В общем, не самое продуктивное использование конференц-звонка.

Эти галстуки. Она понятия не имеет.

Или всё-таки имеет? Она умнее, чем кажется. Она больше, чем кажется, во всех смыслах. Неужели никто, кроме меня, её не видит? Трудно представить, но мне это нравится. Мне бы не хотелось, чтобы другие мужчины видели её так, как я.

Я готовлюсь к сегодняшним переговорам, перебирая в уме наш вчерашний разговор — деньги, галстук, даже это видео и драма с велопарковкой, о которой у меня есть чёткое мнение. Если бы я решил сохранить этот дом, я бы поставил парковку в очевидно идеальном месте, которое выбрала танцовщица. Парочка парней с первого этажа хотели парковку сзади дома, и это просто раздражающее место.

Я прошу своего московского помощника забронировать столик в моём любимом ресторане на заливе на завтрашний вечер. Это будет непросто, но я дал ей карт-бланш разбрасываться деньгами.

Я спускаюсь в вестибюль раньше времени, предвкушая встречу с ней и нашу секретную близость. Это новое чувство для меня.

Я удивлён, когда её нет, моя ласточка всегда пунктуальна, вдобавок к тому, что тайно полна страсти. Я хмурюсь, мне это не нравится. Я вижу, как идёт Анатолий, и достаю телефон. Я хочу поговорить с Элизой, но не с кем-то ещё. К счастью, у Анатолия тоже телефон в руках.

Приходят остальные. Я держусь в стороне. Хочу спросить о ней, но не хочу показывать особый интерес.

Карина наконец делает гениальное наблюдение, что Элиза, которая обычно приходит первой, сейчас опаздывает. Я остаюсь уткнувшись в телефон, но навостряю уши.

Анатолий смеётся.

— Буду удивлён, если она вообще появится, — говорит он.

Я хмурюсь.

— Элиза не придёт? — бормочу я.

Полина сверлит Анатолия взглядом, похоже, пытаясь его заткнуть.

— Что происходит? — требую я.

— Ничего, — говорит Карина. — Мы вчера ходили танцевать, вот и всё.

Она ходила танцевать? С Никитой? Анатолием? Командой?

— И стало поздно, скажем так, — Анатолий, кажется, пытается скрыть улыбку. Поздно? Какого чёрта это значит?

— Да, поздно, — соглашается Карина.

Наконец появляется Элиза, быстро шагая через вестибюль, лицо зеленоватое, тёмные круги под глазами, туалетная бумага прилипла к туфле.

— Привет, солдат, — говорит Никита.

Она бормочет приветствие. Она даже не может посмотреть мне в глаза.

Так она ушла после нашего ужина и напилась? Волна беспокойства охватывает меня. Неужели наш ужин так её расстроил, что ей пришлось напиться? И теперь она не может на меня смотреть? Как сильно она напилась? Всё ли с ней в порядке? Подумала ли она о поддержании уровня жидкости в организме?

Мне стоит её игнорировать — правда стоит, но я не могу.

— Элиза и Карина, поедете со мной. — Я иду к машинам и сажусь, решив не уделять Элизе особого внимания. Обычно мне приходится напоминать себе уделять женщинам больше внимания, помнить спрашивать об их самочувствии и делах.

Мы трогаемся, и я молчу, надеясь, что они заговорят о вчерашней ночи, но сотрудники никогда не обсуждают личную жизнь при мне. С чего бы сейчас?

— Ночь в клубе, — говорю я.

Карина кажется встревоженной.

— Мы просто хотели посмотреть большой клуб, вот и всё. Увидеть эту знаменитую ночную жизнь Казани, о которой столько слышали.

— И? Стоило того? — спрашиваю я беспечно.

Она смотрит на меня, удивлённая.

— Довольно круто.

— Очень круто, — говорит Элиза, с тщательно нейтральным выражением. Что с ней такое? Карина продолжает болтать об интерьере и огнях, будто это та часть, которая меня интересует.

Машина высаживает нас у тротуара перед зданием «Эмеральд Холл».

— Элиза, пару слов о сегодняшнем заседании.

— Увидимся! — говорит Карина, поднимаясь по ступеням.

Элиза прижимает к груди свою коричневую сумку. На ней самый мрачный из её галстуков-бабочек — светло-коричневый, с чёрными точками.

— Что происходит? — требую я.

— Ничего, — говорит она. — Личные дела. Ситуация, о которой я узнала, — немного расстроила. Я не думала, что смогу заснуть.

— Личные дела, — повторяю я, сгорая от желания узнать, что именно.

— И, возможно, я выпила пару коктейлей. Я буду в порядке.

— В порядке? — говорю я.

Она просто кивает — не поддаётся на мой трюк с повторением последних слов.

Я не могу вынести, что у неё какая-то серьёзная ситуация, что ей плохо с похмелья или, хуже, она жалеет о том, что между нами произошло.

— Пойдём, — говорю я.

Она встревожена.

— Что?

— Десятиминутный крюк.

Её глаза расширяются.

— Мы не можем. Мы не можем… больше так, — говорит она.

— Сок, — говорю я. — Я не могу допустить, чтобы ты пошла на встречу, выглядя так, будто вот-вот потеряешь сознание. Тебе нужен сок, и тут есть соковый бар… — Я указываю вниз по улице. — Что ты подумала, я предлагал? — Я пишу группе, что мы будем через десять минут. Я иду по улице, шаги тяжёлые на бетоне. Она догоняет. — Ты расскажешь, что не так?

— Я в порядке. Поздняя ночь. Знаешь.

— Что на самом деле происходит?

— Ничего, что тебя касается, клянусь. — Мы становимся в очередь в соковом магазине. Я жду продолжения. — Мне позвонили после нашего… всего, вот и всё, — добавляет она. — Плохие новости.

Я хмурюсь. Какие у неё плохие новости? Её мать умерла несколько лет назад. Отец живёт где-то в Западной части страны… он, кажется, не участвует в её жизни, но, полагаю, это может быть он. Или дело в друзьях. Или медицинская ситуация с ней? Но врачи не звонят ночью. У неё есть питомцы дома? Я так многого о ней не знаю.

Почему, узнав плохие новости, она пошла пить с командой? Разве мои губы на её щеке и пальцы на её прекрасном месте за минуты до того не были достаточным доказательством моего интереса к ней?

Неужели ей не ясно, что я могущественный миллиардер, который может решить почти любую проблему деньгами? Люди любят говорить, что деньгами проблему не решить, но, по моему опыту, это отлично работает. А там, где деньги не срабатывают, угрозы обычно помогают, или, возможно, применение грязных методов. Бездушные корпоративные мародёры вроде меня правда могут быть эффективными союзниками.

Но моя ласточка решает, что напиться с командой — лучшее решение?

Но годы опыта научили меня, что нельзя задавать женщинам такие вопросы в лоб, и нельзя ставить под сомнение их методы решения проблем. Нужно сдерживаться, как бы ни хотелось взяться за проблему самому.

Она просто стоит, выглядя усталой. Неужели она не может перестать быть такой раздражающей хоть на миг?

Я стискиваю зубы.

— Ты уверена, что я ничего не могу сделать? Надеюсь, это не связано с твоей работой наставником. — Я мысленно отмечаю дать ещё один хороший отчёт.

— Нет, просто… есть проблемный человек, но я с ним разбираюсь.

Я напрягаюсь. Человек?

— Кому-то нужен визит кулака Прохора Агатова? — Я говорю это как шутку, но это не так. Долгий опыт научил меня, что сомнительные вещи лучше говорить в шутку.

Она смотрит на меня с самым странным выражением.

— Всё под контролем, — пылко шепчет она.

— Не похоже на контроль, судя по всему, — легко говорю я, изучая её лицо. — Скажи слово.

— Нет, спасибо, — говорит она. Естественно. Она бы никогда не натравила меня на кого-то.

— Разве что проблемный человек — это я, — говорю я. — Я провожу черту на том, чтобы бить себя.

Она наконец улыбается, и это раздувает что-то в моей груди.

На углу я покупаю ей апельсиново-лимонный сок.

— Спасибо, — вежливо говорит она, будто я просто клиент.

— Пей, — командую я.

Она всё ещё смотрит на сок.

— Сейчас, — рычу я.

Она отпивает. Кривит лицо.

Я хочу её починить, и не знаю, как. Это сводит меня с ума. Я чувствовал такую связь с ней во время нашего ужина, а я нечасто чувствую связь с людьми. Я собирался пригласить её на настоящее свидание, в тот ресторан на воде, но теперь не уверен.

— Пей. Всё. До конца, — говорю я.

Она делает ещё глоток.

— Спасибо. Так мило — правда не стоило.

Я ослабляю допрос по дороге назад, позволяя ей указывать на детали зданий. Кажется, она чувствует себя лучше.

Переговоры ничем не примечательны. Эта в основном — встреча «а что, если». Мы не у сделки, но исследуем её. Два часа мы воображаем, как она могла бы выглядеть. Григорий хочет для своих людей того, чего никогда не получит, вроде обучения и трудоустройства уволенных работников. Ему нужно выговориться. Ему нужно смотреть в зеркало и видеть того, кем он был в том видео, что мы сняли, — заботливого хранителя компании, передающего её другому заботливому хранителю. Ему нужно убедить себя, что я чувствую какую-то племенную верность, которая заставит меня пожертвовать прибылью.

Это то, что делает хороший человек? Это делают люди в доме на 2-й Строительной? Без сомнения. И, наверное, ещё бесконечно об этом говорят.

По дороге в отель Элиза даёт понять группе, что собирается «хорошо вздремнуть». И не со мной — это ясно.

— У нас запланирована дневная сессия, — говорю я.

— Я пришлю задание по почте, — говорит она. — Ты будешь использовать наше время для выполнения задания. Это будет сессия в твоём темпе.

— А, — говорю я. Две недели назад я был бы в восторге от сессии в моём темпе и тут же превратил бы её в сессию «помощник Агатова работает в своём темпе».

Я возвращаюсь в номер работать над предложением по «Т-Групп». Как и ожидалось, приходит электронная почта. Она создала файл с вопросами о людях в доме и ссылками на несколько видео, если мне нужно освежить память.

Как будто.

Вопросы простые, в основном о профессиях и карьерных устремлениях людей. Неортодоксальная тренировка Элизы дала мне кучу знаний о жителях дома, и хотя это не превратилось в мягкие навыки руководителя, определённо привело к нездоровому увлечению моим наставником по мягким навыкам.

Слишком быстро я начал действовать по отношению к ней? Испугал её?

А потом, вместо того чтобы быть заботливым и нежным, я заставил её пить апельсиново-лимонный напиток. Но что я должен был сделать? Она не общалась со мной. Была явно расстроена. Не дала мне других способов исправить ситуацию.

Моя команда пишет мне о предложении. Я говорю им разбираться самим и возвращаюсь к листу Элизы, подробно отвечая на все вопросы. Я делаю пару наблюдений о силе солнечного настроя Киры и упорной решимости Насти. Хвалю актёрские навыки Алексея, которые всё растут, — Элизе понравится, что я заметил.

Никогда я не тратил столько энергии, чтобы завоевать женщину. Обычно достаточно просто их хотеть, но с теми, что посложнее, требуется ужин или, может, бриллиантовый пустячок.

Элиза бы возненавидела бриллиантовый пустячок, так что вот я здесь. Но у меня куча мнений о людях, и, думаю, будет весело их обсудить позже. Я небрежно упоминаю, что у меня есть теория о личности вора ситечка для сушилки. Не говорю, какая, только что она у меня есть.

Это точно сведёт её с ума.

Хочу купить ей что-то и отправить в номер.

Может, свежевыжатый сок и свежие цветы, но это она могла бы взять сама. Ну, я знаю, чего бы она хотела больше всего — чтобы дом спасли. Документы, превращающие его в кооператив. Я представляю её приоткрытые от шока красивые губы, широко распахнутые зелёные глаза. В идее дать ей то, что она хочет, есть что-то неотразимое.

Я бы поставил его под совместное управление дяди Валеры и Людмилы Васильевны — это была бы вишенка на торте. Почти стоило бы, только ради шока на её лице.

Почти.

Даже если бы я был готов зайти так далеко — а я не готов, — я не понимаю, почему спасение этого случайного московского дома было бы так важно для симпатичной молодой наставницы, кроме того, что это какая-то амбициозная цель, которую она, похоже, выбрала для себя, связанная с этим видео, попавшим к ней в руки каким-то образом.

Я часто ставлю себе амбициозные цели — определённое приобретение, присутствие в конкретном городе, пробежать столько-то километров за определённое время. Всегда важнее достичь цели, чем сама цель. Цели сами по себе не делают людей счастливыми.

И почему я хотел бы закончить наши сессии?

Тёмная мысль поражает меня — хочет ли она закончить наши сессии? Сегодня она совсем не была ласковой, я списал это на похмелье и те таинственные плохие новости, но что, если это что-то другое? Я слишком быстро её подтолкнул?

Я вспоминаю, как её глаза трепетали от удовольствия, как она задыхалась, повторяя «да», когда я двигал руку к её интимному месту. Как она попросила меня расстегнуть её брюки.

Переосмысливает ли она всё? Жалеет ли?

Есть ли что-то, что я должен делать, но не делаю? Если я хочу продолжать наше общение — а я очень этого хочу, — мне нужно хотя бы сделать жест в сторону чего-то, что выглядит отдалённо как здоровые отношения.

Я не совсем уверен, как это работает, и вряд ли способен на такое, учитывая мой пример для подражания, но какой-то жест…

Тут я думаю о своём старом друге Иване. Его семья жила по соседству с нашей, когда я рос, и он был моим главным источником знаний о нормальности, пока я не уехал в интернат. Я возвращался домой время от времени в последующие годы, но мы никогда не были особенно близки. Сейчас он здоровый семейный человек с мебельным бизнесом, но мы поддерживаем связь.

Что бы сделал Иван? Пригласил бы её на хорошее свидание? Но что, если она не пойдёт на хорошее свидание? Тогда что бы сделал Иван?

Я звоню Ивану.

— Прохор! — Иван рад меня слышать. — Что нового? Ты в городе?

— Я в городе и подумал, что мы могли бы встретиться, — говорю я. — Давай я угощу тебя ужином.

— Мы жарим мясо, — говорит он. — Дети в восторге. Но ты можешь заехать на шашлык.

— Хм-м, — говорю я, не в восторге от идеи. Я надеялся напоить его и выведать секреты, а с детьми вокруг, требующими внимания, это не выйдет.

— Наконец познакомишься с малышами, и ты не видел Дарью с нашей свадьбы. Был хороший вечер — что скажешь?

Я неохотно соглашаюсь — за все эти годы я не видел его дом и не встречал его детей. Полагаю, он приглашал меня раньше — моя московская помощница отвечает за фильтрацию и отклонение социальных приглашений. Я связываюсь с ней и узнаю, что у Ивана двойняшки, обеим по десять лет.

Я приезжаю к Ивану в семь вечера с хорошей бутылкой красного, по совету помощника. Девочки милые, но их присутствие делает беседу за ужином, мягко говоря, не впечатляющей.

Дарья и Иван, кажется, в восторге от них и друг от друга. Дарья порой смотрит на Ивана с обожанием, даже когда он говорит о чём-то простом, вроде прогнозов на «Зенит» или своей неудачной попытки заинтересовать девочек волейболом. Я узнаю массу занимательного: они кормят собаку только у её миски, а она воет на пожарные машины.

Будто они — замкнутая маленькая социальная единица со своими ритуалами и историями. У них даже свой язык, всю семью бесконечно забавляет, например, когда одна из девочек просит меня передать «блуп-блуп», а я сижу, озадаченный. В семье Ивана «блуп-блуп» — это кетчуп.

Бесконечно забавляет. Я смотрю в тарелку, гоняя куски картофелин зубцами вилки. Весь мир мог бы исчезнуть, а семья Ивана была бы довольна, только друг другом.

Странно видеть детей, которые правда хотят быть с родителями, и наоборот, и это не игра на публику.

Моя собственная семья, то есть мой пьяница-отец, был бы счастлив, если бы я исчез с лица земли. Особенно после того, как моя мать сбежала в Финляндию.

Дарья приносит печенье на винтажном блюде. По краям вырезаны высокие корабли. Иван всегда любил высокие корабли. Дарья теперь улыбается мне с ожиданием, будто ждёт, что я запою.

— Что-то знакомое? — спрашивает она.

Я смотрю на печенье. Я должен узнать печенье?

— Знакомое? — игриво говорю я, перенимая её тон.

— Да! — Она ухмыляется, всё ещё с этим радостным ожиданием. — Правда так мило. Мы его обожаем — это жемчужина в нашем доме.

Что?

— Ну, — говорю я. — Отлично… — Я засовываю печенье в рот, пока Иван смотрит, забавляясь.

Дарья выглядит растерянной.

— Я не просто так говорю, знаешь.

Иван ухмыляется, будто что-то внезапно стало уморительным.

— Как ты вообще это придумал, Прохор?

— Придумал? — спрашиваю я.

Иван смеётся.

— Что? — Дарья смотрит то на меня, то на него. — Ты его подначиваешь, Иван? Хватит подначивать. Это было мило.

— Он не знает, — говорит Иван. — Он не знает, о чём мы.

— Ох. — Весёлое ожидание исчезает с её лица. — Ну, это не значит, что это не было мило.

Иван теперь открыто смеётся.

— Это как раз то, что это значит.

— Ваня, — говорит она, ловя его руку, бросая взгляд с нежным предупреждением. Он отвечает взглядом. Этот маленький, безмолвный обмен вмещает миры — она его любит, она его одёргивает, а он что-то ей показывает. Любовь и интерес. Он говорит: знаю, слышу, всё хорошо. А она сильнее сжимает его руку, расширяет глаза. Она защищает меня — это я осознаю с отчётливо неприятным чувством.

Дарья думает, что мне нужна защита.

Я сглатываю. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Иван говорит:

— Я его старейший друг, — говорит он. — Если я не буду его подначивать, никто не будет. — Он смотрит на меня. — Поднос, который ты подарил нам на свадьбу? — Он кивает на него.

— О, — говорю я. — Я так рад, — говорю я. Он изысканный, вероятно, стоит четыре цифры, и я понятия о нём не имею. Это мой помощник в деле.

— Мы его обожаем, — говорит Дарья. — Это любимая сервировочная посуда нашей семьи. И твой умный ответ на наше благодарственное письмо? — Её улыбка меркнет.

Иван улыбается.

— У Прохора хорошие люди.

— Ну, — говорит Дарья. — В любом случае, мы его любим. — Ещё один предупреждающий взгляд Ивана. Но не осуждающий, полный любви. Она на его стороне. Не хочет, чтобы он был строг к другу. Она его поднимает, а он её.

— Мой помощник правда хорош, — говорю я. — Ей велено не беспокоить меня ничем, кроме смертей. — Признание. Не знаю, почему я его делаю.

— Ты, наверное, дал какие-то указания, — говорит Дарья, — иначе как бы она узнала про высокие корабли?

— Она бы посмотрела страницу Вани в социальных сетях и разобралась, — говорю я.

— Так, полагаю, это не ты подарил мне флаг вымпел, — говорит Иван.

Я морщусь.

Иван просто смеётся.

— Только ты бы аутсорсил свои дружбы, — говорит он.

— Ну, если тебе подходит, — ярко говорит Дарья.

Но это значило бы так много, если бы я выбрал его сам. Говорят, важна мысль, но этот подарок — всё, кроме мысли.

И тут одна из двойняшек, Вероника, садится Ивану на колени, ест печенье и обводит контур корабля.

— Этот мой, — говорит она.

— Зелёный — её любимый, — говорит Иван. — Что мы делаем, Вероника? Что за игра у нас на десерт?

— Куда они плывут сегодня?

Оказывается, они придумали целую игру с подносом, о котором я не удосужился знать. Они все на стороне друг друга, воображают путешествия вместе.

После ужина мы с Иваном курим сигары на его террасе. Я хочу спросить, как он делает то, что делает, но, честно, не могу сообразить, как сформулировать вопрос.

— Мило, — говорю я. — У тебя милая семья.

— Всё в порядке? — спрашивает он.

— А почему нет? — спрашиваю я.

— Ты здесь. Не то чтобы тебе не рады.

— Может, я пришёл выведать секрет успеха твоих отношений, — говорю я.

Он смотрит на меня, и, кажется, понимает, что это мой вопрос.

— Отношения — это просто быть рядом, — говорит он. — Это всё, что ты можешь сделать. Быть рядом. Говорить. Держаться. Стараться.

Как совет, это чертовски расплывчато.

— И всё? Быть рядом — это то, что втягивает людей в неприятности.

— Нет, быть рядом эмоционально, — говорит он, будто я должен знать, что это, чёрт возьми, значит.

В машине по дороге домой я много думаю о том подносе и игре, которую девочки из него сделали. Это что-то для них значило, и они чувствовали бы себя ближе ко мне — если бы я знал, что подарил его.

Я звоню своему персональному консультанту по покупкам по дороге домой в машине. Поздно, но мне плевать. Она наживает состояние, накидывая цену на вещи, которые находит.

— Мне нужен подарок, — говорю я. — Нужен завтра.

— Хорошо, — говорит она. Я слышу шелест. — Мне нужно знать повод, ценовой диапазон и соцсети получателя.

— Это подарок-благодарность, но я хочу участвовать. Для женщины.

— Отлично! Ладно… — говорит она.

Я никогда не участвую в подарках, и сомневаюсь, что она считает это отличным.

— Давайте придумаем что-то. С чего начнём?

— Обычно я изучаю, что нравится женщине.

— Она любит людей. У неё чудаковатый стиль, — говорю я. — Ёжики. Выберет ручную работу, а не дизайнерские лейблы. Всё, что связано с Почтовой службой России. Земляные тона. Ничего кричащего.

— Насколько личное? Если ювелирка, мне нужно изучить её стиль в соцсетях.

— Не ювелирка. — Я думаю о сумке Элизы. Она как-то назвала её скучной. Не совсем её стиль. Что, если взять сумку в её стиле? — Ей нужна новая сумка для ноутбуков, планшетов и прочего.

— Сумки и кошельки — это сложно, — говорит она. — Высокий риск для женщин.

— Можно взять что-то в почтовой тематике? Но не дешёвое и… не поддельное.

— Что думаете о винтажной сумке почтальона? На них есть рынок. Погодите. — Она начинает присылать ссылки на картинки. Ничего не подходит. — Я ограничена поставщиками с доставкой за ночь, — говорит она.

— Деньги не проблема, — говорю я. — Все доставляют за ночь за цену.

— Чёрт, — говорит она. — Ручная работа?

— Да.

— Блин. Это вам дорого обойдётся, но я только что прислала ссылку на винтажную сумку почтальона с ручной монограммой и вышитыми цветами.

Я смотрю.

— Не знаю.

— Думайте о её вещах. Вы подбираете под её вещи.

— Она бы не хотела монограмму, — говорю я. — Каковы шансы добавить пару ёжиков?

— Значит, задача: доставить сумку за ночь мастеру в Казани, который пришьёт или вышьет ёжика, и курьером в ваш отель к обеду.

— Сможете?

— Это вам дорого обойдётся, — говорит она.