Глава 20

Лиза

На моём банковском счёте чуть больше пятнадцати тысяч рублей, и я использую их, чтобы заплатить Павлу — покупаю ему подарочный сертификат. Не знаю, что буду делать завтра. Кто знает, может, завтра меня раскроют, но сегодня он промолчит.

Я покупаю газировку в баре и сажусь с командой, которая уже ужинает. Все всё ещё говорят о вчерашней исторической справке. Я отщипываю их хлеб.

Встреча следующего дня тянется вечность, возможно, потому что я не завтракала и умираю с голоду.

Продержавшись сколько возможно, я беру миндальный круассан и ем его медленно, отрывая маленькие кусочки, смакуя каждый укус, растягивая удовольствие. Он вкуснее, чем обычно. Самый миндальный кусочек я оставляю напоследок. Кладу его в рот и позволяю ему таять, позволяю наслаждению пропитать меня.

Потом я поднимаю взгляд и встречаю громовой взгляд Прохора, и замираю, потому что он такой интенсивный, и я чувствую себя странно живой. Кто-то задаёт вопрос, и он отводит взгляд, чтобы ответить.

Я проглатываю последний кусочек и вытираю руки, обращая внимание на презентацию на слайде, но вскоре мой взгляд возвращается к подносу с выпечкой.

Я мучаю себя, гадая, выбрасывают ли они всё после встречи. Хочу предложить скормить их птицам, но могу представить, как Прохор это осудит.

Прохор — как всегда, обаятельный и общительный, интересуется всем, зачаровывая людей, чтобы те раскрывали свои секреты. Я правда думаю, что ему нравится узнавать о людях вокруг. Боже, если Павел расскажет ему, кто я на самом деле, он будет в ярости.

Мне нужно что-то придумать с Павлом.

Кому-то нужен визит кулака Прохора Агатова?

На короткий, порочно-сладкий миг я представляю, как Прохор обрушивает свою тёмную силу на Павла. Прохор был бы зол, узнав, что я притворяюсь его наставником, но что-то подсказывает, что он был бы ещё злее, узнав, что Павел меня шантажирует.

Да, Прохор бы его выследил, если бы знал. Прохор и его кулак точно бы его выследили. По мне пробегают мурашки.

Прохор любит меня мучить, но он определённо провёл бы черту, не позволяя Павлу меня мучить. Вот в каком жалком направлении текут мои мысли, пока я пялюсь на тарелку с выпечкой.

Боже, что со мной творится? Я беру себя в руки, полностью сосредотачиваюсь на Григории и его сыне и держу внимание на них до конца встречи.

На обратном пути Прохор спрашивает о планах нашей сессии-наставничества. Я решаю заставить его сделать ещё одну сессию письменно, чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

Он кажется разочарованным.

— Ты читала мои ответы на вчерашнюю викторину? Я думал, они очень подробные.

— Пока нет, — бормочу я и сбегаю в свой номер.

Боюсь ли я? Всё, чего я хочу, — выключить телефон и спрятаться. Спрятаться от Павла, от моих неуместных чувств к Прохору даже от моих подруг.

В конце концов, я должна спасать наш дом. А что я делаю? Влюбляюсь в Прохора и занимаюсь с ним сексуальными вещами. А теперь прячусь в номере. Сколько ещё шансов у меня будет показать ему видео?

Но притворяться его наставником кажется всё более неправильным. Легко было не думать о нём, когда он был плохим парнем с планом снести наш дом. Но вблизи в его ярости есть что-то трагичное, будто он бьётся против мира, неловко ища утешения, которое никогда не находит. И он смешной — честно, он, возможно, самый умный человек, которого я встречала.

Да, он яростный и даже немного пугающий, когда его не знаешь, но в нём есть скрытая нежность.

И я думаю, он правда заботится о людях… по-своему, в своём отстранённом стиле. Он бы не видел людей так, как видит, если бы ему было всё равно. Почему же он так яростно одинок? Окружает себя временными людьми, входящими и выходящими из его жизни, как листья на ветру?

Люди — социальные животные, мы нуждаемся друг в друге, так устроены наши сердца. Прохор не исключение.

Я падаю на кровать и пялюсь в потолок.

Я приехала заставить его увидеть нашу человечность, а вместо этого вижу его.

Что мне делать?

У меня есть план отступления — я могу поставить Прохору все галочки, объявить, что он прошёл курс, сообщить «МаксГрупп», что еду в Китай, и тихо вернуться в свою настоящую жизнь.

Это был бы безупречный переход — разве что кто-то начнёт сравнивать фотографии, но зачем бы им?

Я вернусь домой и начну собирать вещи.

Но я представляю себя стоящей на тротуаре напротив нашего дома, пока крушит бульдозер крушит его. Я вижу, как мы все плачем, набивая рты печальными печеньями, которые испекла Лида. И глубоко в животе я буду знать, что не сделала всего, что могла.

Невозможного не бывает — мне плевать, что говорит Прохор.

Стук в дверь.

— Обслуживание номеров.

Я не заказывала обслуживание. Неужели ошиблись номером? Я открываю, и там женщина в униформе с тележкой.

— Вы, должно быть, ошиблись номером, — говорю я. — Я ничего не заказывала.

— Я знаю, что это правильный номер. — Женщина указывает на маленький конверт на тележке. На конверте написано: Элиза, номер 707. — Вы Элиза?

— Да, — говорю я. — Но…

— Тогда это для вас. — Она закатывает тележку в номер.

Там два серебряных блюда с куполами и бутылка газировки рядом со стаканом со льдом. Ещё большая подарочная коробка, завёрнутая в серебряную бумагу с розовыми ёжиками.

— Спасибо, — говорю я. — Подождите, дайте я… — Я оглядываюсь в поисках кошелька.

— Чаевые уже учтены. — С этими словами она уходит.

Я снимаю купол с одного блюда. На тарелке три миндальных круассана и две миски с крекерами. Под другим куполом — горы ежевики и малины и ассорти сыров.

Прохор.

Я беру круассан и откусываю. Это так невероятно мило, что я хочу умереть. Но сначала дела. Я доедаю круассан и перехожу к сыру и крекерам, убеждая себя, что мне нужно набраться сил, чтобы открыть подарок, потому что он может быть потрясающим, а это ещё больше всё усложнит.

Только после двух круассанов, целого куска сыра и почти всех крекеров я приношу коробку на кровать и сажусь рядом, проводя пальцами по яркой бумаге. Ёжики. Случайность? Или он и это заметил? Я снимаю бант и аккуратно отклеиваю края, снимаю бумагу и складываю её. Открываю крышку, раздвигаю папиросную бумагу и ахаю.

Это винтажная почтовая сумка — из середины 20 века, моя любимая эпоха для почтовых сумок, — и на клапане вышиты маленькие ёжики. Я провожу пальцами по вышивке, пульс учащается. Открываю клапан и изучаю внутренности. Как он нашёл такую вещь? Она немного потрёпана — достаточно, чтобы было ясно, что её использовал настоящий почтальон, и от этого я люблю её ещё больше. А вышитые ёжики… Рыдание благодарности застревает в горле, на миг я почти не могу дышать. Мне никогда не дарили такого подарка.

Я встаю, перекидываю её через плечо и смотрю на себя в зеркало. Это самая потрясающая вещь, что у меня есть.

Но я не могу её оставить.

Не могу.

Я держу её ещё мгновение, потом снимаю и аккуратно укладываю обратно в коробку, закрываю крышку.

— Я не могу это взять, — говорю я, дозвонившись до Прохора. — Это мило — спасибо, — но я не могу. Пусть обслуживание номеров заберёт. Я не могу принимать подарки. — Надеюсь, это звучит как официальная политика «МаксГрупп». Уверена, у них есть такая.

— Это для тебя. Так что ты должна оставить, — говорит он.

Я спорю с ним. Ещё стук в дверь. Обслуживание вернулось? Я открываю.

Это он, как всегда красивый, элегантный пиджак расстёгнут, белая рубашка хрустит поверх футболки. Это что, он так расслабляется в своём номере? Роется в мини-баре, щёлкает каналы, всегда выглядя как модель из модного журнала?

Он заходит в номер, телефон в руке.

Садится в моё кресло, закидывает ногу на ногу, пронзая меня серыми глазами.

— Сумка с вышивкой на заказ, так что я её не верну. Придётся оставить. Или выбросить. Или отдать в приют для бездомных. Это было бы мило, правда? — добавляет он с дьявольским блеском.

— Может, и отдам, — говорю я.

— Да ладно, хоть примерь ещё раз, прежде чем отдавать.

— Я уже примеряла.

— Правда? — Он берёт сумку из коробки и подходит ко мне. Я чувствую его тело, даже не касаясь. Мы одни, и я чувствую всё о нём. Он поднимает сумку за ремень, будто примеряя её ко мне, регулирует ремень и возвращает мне.

Я сжимаю её, пригвождённая его взглядом, дыхание учащается.

— Ты должен её забрать, — шепчу я, всё ещё сжимая сумку.

Он снова забирает её и на этот раз надевает мне через голову, перекидывает через плечо, по диагонали.

— Так носят почтальоны?

Я перекладываю её на левое бедро и поворачиваюсь к зеркалу.

— Вот так, если ты правша. — Я изображаю, как достаю письмо.

В зеркале я вижу, как он подходит. Моя кожа — голодный огонь, жаждущий его касания. А потом он кладёт тяжёлые руки мне на плечи, будто фиксируя меня на месте. Наши глаза встречаются в зеркале перед нами.

Я поражена, насколько он больше меня — на голову выше и такой драматичный. Я — бледные пастели, а он — фотография с усиленным чёрно-белым контрастом, волосы угольные, щетина густая, как ночь. Мой пульс гудит, когда он опускает подбородок мне на плечо, оставляет его там, всё ещё держа меня, два лица рядом.

Ощущение, что он меня удерживает, пугающе волнующее. Я — хрупкая птица в лапах великана, и я просто хочу остаться — забыть о проблемах и быть удерживаемой.

— Что ты делаешь? — слышу я свой голос.

— Это. — Грубая щетина трётся о моё ухо, посылая по мне восхитительную дрожь. Он целует меня в щёку, лёгкий, как пёрышко, поцелуй.

Я тяжело дышу, возможно, даже задыхаюсь. Я могу растаять от удовольствия этого поцелуя.

— Принимать такой подарок неуместно, — говорю я.

— Так неуместно. — Он целует меня в шею, вызывая ещё одну дрожь удовольствия. — Мне что, жаловаться в твой офис? — рокочет он.

Тревога пронзает меня.

— Нет, — говорю я, возможно, слишком быстро.

Он снова меня целует.

— Ты просто не можешь дарить мне подарки, — говорю я.

— Или что? — Ещё поцелуй. — Что сделает моя маленькая ласточка? — Его вопрос — тёплый кончик пальца, скользящий по нежной коже.

— Просто нельзя, вот и всё. Это неуместно.

Он отодвигает мой воротник, обнажая новый участок кожи. Прижимает туда тёплый поцелуй.

— Неуместно вот так? — спрашивает он.

— Вот так, — шепчу я, едва слышно. — Да.

Он отодвигает рубашку дальше, захватывая губами ещё часть моего плеча. Тёплая волна накрывает меня каждый раз, как он прижимает губы к моей коже. Я чувствую себя дикой и расшатанной. У меня мелькает образ, как я тащу его на кровать, что так не похоже на меня. Но я хочу эту сумку. Хочу ещё круассан. Хочу его.

Полностью и безоговорочно хочу его.

Хочу заняться любовью с человеком, который собирается разрушить наши дома.

Что со мной творится?

Он целует другую часть моего плеча.

— Вот так? — спрашивает он, голос густой.

— Мы не должны, — выдыхаю я.

— Наверное, нет, — говорит он, оставляя ещё один щетинистый тёплый поцелуй. — Вот так?

— Вот так, — выдыхаю я. Мужчины никогда не заставляли меня терять голову. Я самая практичная женщина в мире. Но теперь я чувствую себя дикой, а дом на 2-й Строительной кажется в километрах отсюда.

— Что будет, если взять больше? — Тёплые, грубые губы скользят поцелуем по моей шее. — Что, если взять слишком много круассанов? Слишком много сумок? Слишком много удовольствия? — Он скользит руками по моим бёдрам. — Мир рухнет? Всё развалится?

Я сглатываю.

— Думаю, ты пытаешься меня соблазнить, — говорю я.

Его смех — баритоновый гул у моей шеи.

— Что заставило тебя так подумать?

Я фиксирую его хитрым взглядом — взглядом, который, как я представляю, был бы у элегантной, уверенной женщины. Выразительный взгляд. Очень не я.

Он замирает, его глаза прикованы к моим в зеркале.

— Что? — спрашиваю я, потому что он странно на меня смотрит.

— Мне это нравится, — говорит он. — Когда ты выглядишь немного ведьмовски.

— Ведьмински? — говорю я. — Берегись, а то поставлю тебе крестик вместо галочки, — игриво предупреждаю я. Будто вокруг него проявляется новая сторона меня.

Он всё ещё смотрит на мой взгляд. Я усиливаю его. Его губы изгибаются в тени улыбки.

— Ты бы не стала, — говорит он.

Мой пульс учащается. Это не должно быть весело.

— Я уже решила, — дразню я. — Ты получишь крестик за неуместное поведение.

Всё ещё стоя за мной, он снимает сумку с моего плеча и ставит на комод. Я дрожу от возбуждения. Он обхватывает меня руками спереди и начинает расстёгивать мою рубашку.

— Не думай, что можешь изменить оценку, — шепчу я.

Он расстёгивает ещё одну пуговицу, пока я смотрю в зеркало.

— Я думаю, что изменю оценку. Это весь мой план.

— Я не поддаюсь на взятки, как ты уже понял, — дразню я, удивляясь, что вообще могу формировать предложения.

Он поворачивает меня в своих руках, чтобы я смотрела на него, и стягивает мои штаны для йоги. Я прижимаю руки к его груди, благодаря звёзды, что на мне хорошие трусики, потому что в чемодане точно есть и плохие.

Жар разливается по мне, когда он опускается на колени и стягивает их ниже, за колени. Я должна его остановить. Должна.

Остановлю ли?

Ни. За. Что.

— Я не буду тебя подкупать. Я знаю, что ты не любишь брать, — говорит он, целуя мой живот. Я смотрю на него — на нас — будто с огромной высоты. — Я знаю, что ты не любишь брать слишком много. Я вижу тебя, моя ласточка. — Он целует моё правое бедро, потом левое. Он стягивает мои трусики, руки скользят по бокам моих ног, мимо колен, икр. — Не подкуп. Скорее вымогательство. — Он прижимает поцелуй к моему центру.

Я вцепляюсь руками в его волосы, кружится голова от желания.

— Вымогательство? — бормочу я. Он мог бы сказать «поклонение дьяволу», и я бы, наверное, согласилась.

Он снова меня целует, и я ахаю от чистого удовольствия. Просто поцелуй, а я — сплошные электрические нервные окончания. Не успеваю опомниться, как он подхватывает меня, и я сижу на комоде, почти голая, кроме лифчика и распахнутой рубашки, а он всё ещё одет. Как он ведёт переговоры. Раздевает человека догола.

Мне так нравится!

Он опускается на колени передо мной, с идеальным доступом к моему лону. Тёплые, мягкие волны удовольствия накатывают на моё тело, пока он целует меня между ног, даже как бы ласкает меня там.

А потом он углубляет поцелуй. Я ахаю.

Твёрдые пальцы впиваются в мои бёдра, раздвигая ноги, и он снова меня целует, и я снова ахаю.

— О боже, — говорю я, дрожа, засовывая пальцы глубже в его волосы. Он теперь бесстыдно меня там целует. Это почти нереально, что это Прохор Агатов — якобы тёмный, злой, мизантропичный Прохор Агатов, там, у моих ног.

Так. Потрясающе.

Его язык касается всех идеальных точек, перестраивая мой разум.

Каждое движение будто задевает мою душу! Так потрясающе.

Я теряюсь в чистом удовольствии надолго, но потом прихожу в себя и понимаю, что он остаётся в стороне. Это против всего во мне — брать такое удовольствие, не давая ничего взамен.

Я хватаю его за волосы и тяну вверх.

— Иди сюда, — говорю я. — Иди сюда.

— Нет, — говорит он.

Я сильнее хватаю его за волосы.

— У тебя есть презерватив? — спрашиваю я.

— Да.

— Не хочешь ли ты… — Я подталкиваю его вверх. Мой единственный долгосрочный парень делал это только чтобы, так сказать, разогреть. Он никогда не продолжал. Это кажется дикой роскошью, совершенно односторонней.

Прохор просто рычит, и это так приятно, что я могу сойти с ума.

— Если ты продолжишь, я могу не позволить тебе остановиться, — говорю я.

— Готова замолчать и наслаждаться?

— Ты точно получишь крестик, — говорю я. — Ты не играешь по правилам.

Он останавливается, и это немного мучительно. Я хочу плакать, но, с другой стороны, я же сама ему сказала.

Он поднимает меня.

— Что ты делаешь? — требую я.

Он несёт меня через комнату. Из меня вырывается странный звук, что-то между визгом и смехом.

Он бросает меня на кровать, как тряпичную куклу — пять звёзд за то, что это гораздо сексуальнее, чем звучит, — а потом заползает на меня, останавливаясь на полпути. Сильные руки хватают мои бёдра и раздвигают их.

Вдруг я теряюсь в безумном удовольствии его губ.

Я умираю, кружусь, вцепляюсь в его волосы, как безумная.

Он держит мои бёдра железной хваткой, которая кажется немного грязной, будто теперь не отпустит. Он бы отпустил, если бы я попросила, уверена, но ощущение, что я пойманное животное, наказанное удовольствием звериным языком Прохора Агатова, — это безумие, овладевающее моим разумом.

Если он продолжит, я потеряю рассудок.

Я должна его остановить — это слишком хорошо, и если он продолжит, будет поздно останавливать.

— Может, нам стоит перейти… — Имею в виду обычный секс.

Он рычит и держит меня крепче, и это делает всё грязнее и лучше.

И вдруг что-то переключается, потому что то, как он меня ласкает, — я не могу позволить ему остановиться. Мне пришлось бы его убить, если бы он остановился. Это слишком хорошо. И я на грани оргазма.

Я задыхаюсь, на самом краю.

— Не останавливайся, — выдыхаю я.

Я извиваюсь под его дьявольскими ласками. Он сжимает моё бедро, мой живот.

И останавливается.

— Что ты делаешь? — протестую я. — Ты не можешь остановиться!

Он прижимает поцелуй к моему животу.

— Получу галочку?

— Нечестно! — Я хватаю его за волосы, кручу и пытаюсь заставить вернуться к делу, но он не идёт.

— О боже! — Я задыхаюсь.

— Получу галочку за сегодня?

— Я не могу ставить галочки за сексуальные услуги, — выдыхаю я. — Это было бы так…

— Неуместно? — Он целует меня снова. — Так неуместно. — Его слова — тёплое дыхание, так близко и так далеко.

Я кричу от разочарования, но он не сдаётся.

— Ладно. Получаешь галочку.

— Ты уверена?

— Да, — говорю я. — Да!

И он возвращается. Завершает начатое, только теперь лучше — потому что было невыносимо, когда он остановился.

Он дарит мне ещё несколько мастерски точных, пугающе умных поцелуев, и всё — оргазм накрывает меня, как миллиард кружащихся звёзд.

Я задыхаюсь и пыхчу.

Он держит меня в полёте, поцелуи замедляются, пока я балдею под ним на кровати. Он целует моё всё ещё дрожащее от удовольствия тело.

— Это было так нечестно, — говорю я, дрожащими пальцами расстёгивая его рубашку.

— Знаю, — говорит он. Он стягивает мой лифчик и целует мои груди. Я полусижу и снимаю его сама, отбрасывая в сторону. Я зашла так далеко, что ничего уже не важно.

— Моя маленькая ласточка, — говорит он в мои груди. — Ты понятия не имеешь, как сексуально выглядишь, когда требуешь. Ты просто, чёрт возьми, не представляешь.

Я лихорадочно расстёгиваю его ремень.

— Я хочу тебя, сейчас, — говорю я.

— Скажи ещё раз, с этим ведьминским взглядом, — говорит он.

Боже, этот мужчина. Он заставляет меня чувствовать себя новой. Я даю ему взгляд, который, думаю, он имеет в виду. Собираюсь повторить, но решаю его удивить.

— Я хочу тебя, Прохор.

Он рычит. Хрустит обёртка презерватива.

Я вожусь с его пуговицами.

— Моя ласточка, такая осторожная и нежная, — говорит он своим сексуальным голосом.

Я разрываю его рубашку.

— Чёрт, — говорит он.

— Э, прости… — Я серьёзно.

Он смеётся, и я тоже. Как я чувствую себя так комфортно с ним? Я прижимаю руки к его груди, когда он входит в меня, толстый и огромный.

— Чёрт, — выдыхаю я.

— Слишком быстро?

— Нет, я имела в виду, чёрт, да. — Это точно сказала бы девушка с ведьминским взглядом. Я хватаю рваную ткань рубашки, притягивая его к себе и беру удовольствие от его тела.

Полночь, и нет ни вчера, ни завтра, и я потерялась с злодеем моей истории.

Я съела круассаны, весь сыр и крекеры, и теперь перешла к шоколадному торту. Я проглатываю торт, проглатываю мороженое. Я поглощаю всё вкусное в нём.

Потом мы валимся на кровать. Я смотрю на него. Провожу пальцем по его щеке.

И на секунду мы чувствуем себя партнёрами, идеально сбалансированными на точке опоры, в полной синхронности в этот единственный истинный момент.