Глава 21

Прохор

Не хотеть и не нуждаться в вещах — это своего рода суперсила, когда ты ребёнок, и ещё больше, когда взрослый, — особенно если сочетать это с репутацией плохого парня.

Но лежа здесь с Элизой, ощущая странное чувство покоя рядом с ней, я с тревогой понимаю, что мне очень не всё равно.

Непомерно не всё равно, если честно.

Она отличается от всех — лучше, каким-то образом, или, может, просто интереснее и волнующее. Определённо горячее — ни одна женщина даже близко не стоит в той же лиге привлекательности. А ещё эта лёгкость, с которой мы подходим друг другу. Как так выходит, что всё так просто?

И то, как она на меня смотрит. Будто я кто-то хороший.

Я немного в раздрае из-за этого. Она совершенно не права, но я впитываю это. Я пират, прячущий сверкающие драгоценности её взгляда, закапывающий их глубоко.

И этого мало. Возможно, никогда не хватит.

Я не могу позволить себе быть отрезанным от неё — вот о чём я думаю сейчас.

Мне нравится, как я чувствую себя рядом с ней, как она на меня смотрит, люблю секреты в её глазах и скрытую храбрость в её сердце. Люблю изгиб её носа и веснушку у рта. Люблю, как она выдвигает подбородок, когда старается быть смелой. Люблю, как её светло-каштановые волосы золотятся на солнце. Люблю, что её нельзя купить. Будто она бесценна.

Она — яркая вещь, о которой я не знал, что жажду, незаменимая вишенка на вершине моей пирамиды потребностей.

Но она временная. Мы давно перевалили за половину её программы. Что будет, когда она закончится?

Что будет, когда она вернётся в свою фирму? Или, хуже, возьмёт другого клиента? Кому-то ещё создаст нелепую программу. В кого-то ещё поверит.

Но пока она здесь.

Я натягиваю холодную улыбку и поворачиваюсь к ней, ожидая увидеть её удовлетворённой и счастливой, ведь у нас только что был лучший секс в истории.

Но она выглядит в ужасе.

Неприятное чувство сжимает грудь.

— О боже. — Она садится и приглаживает волосы. — Это никогда не должно повториться.

— Но это было так хорошо, — говорю я с лёгкостью, которой не чувствую. — В чём проблема?

— Проблема в том, что, насколько я помню, у меня был моральный кодекс, который не включал проставление галочек за сексуальные услуги!

— Моральные кодексы такие скучные, — говорю я.

— Не делай так, — говорит она. — Пожалуйста, не надо.

— Не делать что?

— Ну, знаешь, всё твоё… зачаровывающее тёмное обаяние.

— Тебе не нравится моё зачаровывающее тёмное обаяние? — говорю я.

— Не будь смешным. Разве ты не видишь проблему? Заставлять тебя оказывать сексуальные услуги в обмен на галочки вместо того, чтобы заставить смотреть видео?

— Лично для меня это была одна из любимых сессий, — говорю я.

— Не смешно, — шепчет она. Она выглядит так, будто сейчас заплачет. Это правда серьёзно.

— Это не было буквально сексом в обмен на что-то. Мы просто шутили…

Она качает головой, не принимая. В её глазах появляются слёзы. Моё сердце замирает.

На переговорах я всегда знаю, что сказать, чтобы подтолкнуть человека к нужной цели, к нужному пункту назначения.

Что говорить, когда сам человек — цель? Когда она — пункт назначения? Её чувства, её благополучие.

Я должен её успокоить, утешить, но не знаю, как. Утешение и забота о человеке — это, наверное, одна из тех мышц, которые атрофируются, если их не использовать. Иван бы знал.

— Я знаю, что эта программа не важна для тебя, но она важна для меня, — говорит она.

— Элиза. — Я сажусь, отбрасываю прядь волос с её лба. — Не важно, что ты делаешь. Твоя программа эмпатии была обречена с самого начала. Ты должна это понимать.

Она начинает плакать.

Мои внутренности сжимаются. Почему она плачет? Я не хочу, чтобы она плакала. Слёзы редко меня трогают, но слёзы Элизы — как нож. Я пытаюсь понять, как заставить её остановиться. Кладу руку ей на плечо.

— Эй, — говорю я. — Это просто работа.

— Это не просто работа, — всхлипывает она. — Разве ты не замечал? Это больше, чем работа. Это целое… — Она машет рукой, будто это не поддаётся описанию. — Всё здание, люди, всё.

— Здания сносят, — пытаюсь я, — и строят новые.

Она прижимает ладони к лицу.

— Я всегда всех подвожу.

— Как ты можешь так говорить? — спрашиваю я. — Ты один из самых старательных и трудолюбивых наставников, каких только можно представить. Ты отказалась от ста миллионов.

— Ты не понимаешь, — шмыгает она носом.

— Заставь меня понять, — говорю я. — Я не могу представить, чтобы ты кого-то подвела. Если уж на то пошло, ты слишком добросовестная. Если бы мне нужен был кто-то, кто за меня борется, я бы хотел, чтобы это была ты, — добавляю я. Это правда, и меня самого она удивляет. — Это была бы ты, — говорю я.

— Ты бы так не сказал, если бы знал хоть что-то, — говорит она. — Я подводила людей. Ты понятия не имеешь.

— Не могу представить, — говорю я.

Она качает головой. Каким-то образом я знаю, что ей нужно рассказать.

Обычно я подначиваю людей рассказывать, потому что знание даёт мне власть. Это другое. Я хочу быть с ней в этом.

— Расскажи, я не буду судить, — говорю я. — Ты не могла сделать ничего хуже того, что я делаю ежедневно. И знаешь, что говорят о признании ужасным людям, гораздо хуже тебя? Это очищает душу куда лучше, чем исповедь священнику. Ужасные люди не осуждают тебя за твои проступки. Ужасные люди понимают.

— Во-первых, ты не ужасный. И ты ничего обо мне не знаешь, — шмыгает она. — Я не та, за кого ты меня принимаешь.

— Ты говоришь, что делала вещи хуже, чем я? Это ты утверждаешь? Потому что я поставлю оценку «крайне маловероятно».

Она фыркает сквозь слёзы. Кажется, хочет что-то сказать, но останавливается. Потом:

— Для начала, ты позволял кому-то умереть?

— Нет, — тихо говорю я.

— Моя мама умерла от рака, — продолжает она. — Ты, наверное, это уже знаешь.

— Да, — говорю я.

— Там не сказано, что я позволила ей умереть.

— Когда дело доходит до рака, у нас обычно нет выбора, — говорю я.

— Ты не понимаешь. Я была всем, что у неё было. И это был странный вид рака, где мне пришлось бороться с больницами и страховой компанией, чтобы его правильно классифицировали. Я всё время сидела в интернете, и никогда не знала, что разумно требовать от них, а что слишком. Это сложно, но они всегда всё оспаривали. И ей становилось лучше, потом хуже.

— И была только ты, — подталкиваю я.

— Да. Папа — пустое место. Мама любила быть одна. Самая властная женщина на свете, и она отлично меня воспитала. Такая яростно независимая. В общем, я прочитала о лечении, которое набирало людей на испытания, оно было для её типа рака. Нужно было потратить деньги, чтобы доставить её туда, включить в программу, но я чувствовала, что это поможет, а они отказали, и продолжали отказывать. Сказали, что она слишком далеко зашла. — Она вытирает глаза. — Но я была уверена, что они на грани. Я была уверена, что они думают сказать «да». У меня были отношения с одним из людей в их штаб-квартире. Я звонила два года по разным вопросам, когда ей стало плохо, и однажды я проснулась с уверенностью, что, если я возьму свои сбережения, и, может, нас обеих, если у неё была бы хорошая неделя, и они не смогли бы сказать «нет» — не ей в лицо, не мне в лицо. Я была уверена, что, если бы они увидели её человечность, они бы сказали «да».

— У тебя довольно высокое мнение о людях, — говорю я. — Не думаю, что страховые компании так работают.

— Нет, не думаю, что моё мнение о людях слишком высокое, — говорит она после паузы.

— Ладно, — с сомнением говорю я.

Она бросает на меня предостерегающий взгляд, и я приподнимаю брови. Продолжай, говорят мои брови.

— Но потом… я просто не сделала. Я позволила окну закрыться. Ничего не сделала, и стало слишком поздно.

— Они бы не передумали.

— Ты не знаешь. Если бы я сделала этот шаг — лишний шаг меняет людей. Но часть меня хотела, чтобы она умерла. Не могу поверить, что рассказываю тебе это. Но она так болела.

— Она страдала, — говорю я.

— Я могла продолжать. Сделать ещё один шаг.

— Нормально хотеть, чтобы люди перестали страдать.

— Но она не хотела умирать, — говорит она.

— Знаешь, как часто это бывает, то, что ты мне рассказываешь? — говорю я.

— Часть меня хотела, чтобы она умерла. Чтобы всё закончилось для меня. Это был лёгкий выход.

— Слушай, ты можешь держать внутри себя противоречивые чувства, — говорю я. — Ты можешь хотеть её спасти и хотеть, чтобы всё закончилось. Можешь хотеть, чтобы она жила, и хотеть, чтобы она перестала страдать, даже если она хочет продолжать страдать. Ты можешь быть запутанной.

— Лечение спасло других на её стадии, — говорит она. — Я могла сделать этот шаг. Я умею убеждать.

— Ты думаешь, что должна была сделать этот шаг.

— Да, — говорит она.

Я обнимаю её, желая спасти от чувства вины, жалея, что не могу.

— Я никогда не встречал такого добросовестного человека, — говорю я в её волосы.

Она тихо шмыгает.

— Ты не переубедишь меня.

Я зарываюсь носом в её волосы. Я узнаю чёрного лебедя, когда вижу, и это он, лениво плывущий по течению. Причина, по которой она отказалась от ста миллионов.

— Ты делает этот шаг, чтобы спасти тот дом? — спрашиваю я.

Она отстраняется с настороженным взглядом.

— Думаешь, если спасёшь дом, это искупит вину?

— Ничто не может искупить, — говорит она.

— Но, может, немного? — пытаюсь я. — Спасение дома от разрушения не изменит того, что случилось с твоей мамой, но, может, чуть-чуть?

— Я извлекла урок, вот и всё, — говорит она. — Я научилась делать ещё одни шаги. Научилась, что важно стараться изо всех сил. Ты из всех людей должен понимать. Тебе не нужны деньги. Тебе не нужно больше работать, но ты ходишь, заключаешь сделки, выворачиваешь компании наизнанку. Почему?

Я замечаю, что она переводит прожектор на меня. Я позволяю.

— Когда я вижу, что нужно сделать, я не могу это развидеть. Мне нужно действовать. Это почти больно, если я не действую. Как незавершённая мелодия, и ты ждёшь последней ноты, разрешения. Эти компании, эти здания — как квадратные колышки рядом с квадратными отверстиями, и никто ничего не делает. Я вижу, что могло бы быть, что должно быть. Это, наверное, своего рода напряжение.

— Верно? — говорит она. — И когда ты всё исправляешь, мир кажется правильным.

— На какое-то время, — говорю я.

— Это как с почтой… — Она поворачивается на бок, подпирает голову рукой, и я вижу, что она готовится к ещё одному признанию. И я взволнован его услышать, как школьница на ночёвке.

— Исправлять мир — вот как я всегда чувствовала с почтой, — говорит она. — В начале дня сумка полна квадратных колышков, у каждого своё место. Доставлять их — как исправлять мир. Отправлять вещи туда, где они должны быть. Это потрясающее чувство.

Мне нравится, что она так же страстно относится к правильной доставке почты, как я к исправлению мира коммерции. А теперь она наставник, пытается заставить больших злых волков увидеть человечность Красных Шапочек.

— Знаешь, если спасёшь дом, появится что-то ещё или кто-то ещё, кого нужно спасать. Это не уйдёт, пока ты не простишь себя.

Она щурится и касается кончиком пальца моего носа.

— Что бы ты ни говорил, Алмаз.

Я смеюсь и требую повторить, и она повторяет, и я поворачиваю её на спину и целую.

Она выглядит хрупкой, но она боец. Борется за почту и за людей. И это заставляет меня хотеть что-то для неё сделать. Что-то большее, чем тележки с едой и плотские удовольствия.

Я мысленно перебираю то, что её увлекает. Ёжики. Есть ли здесь какой-нибудь зоопарк с ёжиками? У них тут всё есть. Она, конечно, страстно относится к своей работе.

Мне приходит в голову, что у одной из моих партнёров по развитию муж — один из лучших наставников в стране. Он напыщенный осёл, но среди наставников он знаменит. Элиза так предана своей работе, что, вероятно, читала все его книги. Она была бы на седьмом небе от возможности посидеть с ним.

А его жена мне должна. Я принёс ей кучу денег.

Формируется план — выпить с ними. Может, перед ужином, потому что я не хочу делить её на весь вечер.

Я думаю о чём-то приятном — с лучшей едой. И она захочет быть в чём-то красивом, чтобы встретиться с таким уважаемым коллегой. И я знаю, что именно.