Глава 22

Лиза

«Не позволяй ему забраться тебе в голову», — сказали мне в команде, но они не понимают, как приятно ему всё рассказывать, как хорошо представлять, что он хотя бы немного на твоей стороне. Каково это было бы — по-настоящему работать вместе?

Я не могу поверить, что призналась ему о маме, это то, о чём я никогда никому не говорила — даже Алисе.

Но я хотела рассказать Прохору. Это было естественно.

Я скрываю так много о своей личности, но при этом кажется, что он знает моё сердце лучше, чем люди, которые знакомы со мной годами. Я касаюсь его щеки.

— Исповедоваться злому человеку. Ты так полон чуши.

— Разве это не помогло хоть немного? — спрашивает он.

— Ты так полон чуши, что это делает тебя злым, — говорю я.

Он закатывает глаза. Ему не нравится, когда говорят, что он не злой. Что это значит? Неужели его представление о себе как о злом — это вроде брони? Способ защиты?

— Мне нравится моя идея нового вида исповеди, — говорит он.

— Уверена, это уже есть в интернете, — говорю я. — Я бы не хотела это видеть. Не хотела бы читать о страшных поступках незнакомцев.

— Я тоже, — говорит он. — Это звучит абсолютно утомительно.

Моё дыхание замирает, когда он обнимает меня, прижимает подбородок к моей макушке.

— Почему ёжики? — спрашивает он. — Почему тебе нравятся ёжики?

— Хм, — говорю я. Никто никогда не спрашивал. — Они всегда там, в темноте, тихо трудятся. Мне нравятся их конусообразные мордочки. Нравится, что они кажутся оптимистами.

— О чём они оптимистичны?

Я ложусь рядом с ним.

— Не знаю. Просто… о жизни.

Звучит сигнал его телефона. У него деловой ужин, к которому нужно готовиться. Он спрашивает, что я собираюсь делать, и я бормочу что-то о том, что, может, тоже поужинаю. Мой ужин — остатки с тележки от обслуживания номеров.

На следующее утро я отправляю Павлу его подарочную карту, чувствуя себя ужасно. «Он, наверное, не станет убивать курицу, несущую золотые яйца», — сказала Анна.

Наверное.

Я встречаюсь с командой в вестибюле, в обычном месте, ожидая машины до здания «Эмеральд Холл». Я готовлюсь к появлению Прохора. Не хочу, чтобы они заметили какую-либо энергию между нами. Решаю даже не смотреть на него.

Прохор появляется чуть позже, и он идеально сдержан, то есть, как обычно, угрюм. Никогда не подумаешь, что у нас был умопомрачительный секс и мы делились секретами прошлой ночью. Или, по крайней мере, я делилась с ним секретами.

Он всё ещё загадка. Захватывающая и запретная загадка, от которой мне, вероятно, стоит держаться подальше.

Встреча проходит дружелюбно и продуктивно, Прохор и Григорий, кажется, медленно движутся к сделке — это ясно мне в те моменты, когда я не размышляю о втором круассане.

Я рада за Прохора, ведь это то, чего он так сильно хотел, но я беспокоюсь о людях и их рабочих местах. Неужели неизбежно, что они останутся без работы, что бы ни случилось?

Он был прав, утверждая, что Москва была бы полна шатких пожарных ловушек, если бы никто не сносил здания.

И всё же.

Я ловлю его взгляд, пока Григорий совещается с сыном. Он смотрит на поднос с выпечкой, затем на меня, приподнимая брови.

Я незаметно качаю головой, подавляя улыбку. Я уже съела один.

Он бросает на меня тёмный взгляд, который волнует меня до кончиков пальцев. Он знает, что я хочу ещё.

Я смотрю в потолок, но чувствую его взгляд, и, когда оглядываюсь, он всё ещё смотрит. Его внимание ко мне так странно удовлетворяет. И мне весело. Я широко раскрываю глаза, потому что он точно нас выдаст. Он щурит свои, выжидая. Кивает на круассаны.

Я встаю и беру щипцы — просто чтобы заставить его прекратить это всё. Кладу один на тарелку, а потом, чтобы поддеть его, беру ещё один. Затем бросаю ему тот взгляд, который ему, кажется, нравится — ведьминский.

Его ноздри слегка расширяются, будто он тайно втягивает воздух. Я думаю о прошлой ночи, и он тоже. Я оглядываюсь, проверяя, заметил ли кто. Карина заметила — она улыбается, будто думает, что это забавно.

— Не знаю, куда ты всё это деваешь, — говорит она.

— Надеюсь, это пойдёт в волосы, — шучу я.

Она ухмыляется и возвращается к телефону, и никто больше, кажется, не обращает внимания.

После встречи я оказываюсь наедине с Прохором у места посадки в лимузин, пока остальные в туалете.

— Прогресс, — тихо говорю я.

Глаза Прохора искрятся.

— Да, — говорит он. Одно слово, и я на миг задумываюсь, говорит ли он о круассанах.

— Итак, у нас сессия в четыре, — говорю я. — Будет видео.

Прохор стонет.

— Мне всё ещё нужно смотреть видео? Я думал, мы это прошли.

— Это программа, — напоминаю я.

— Я думал, мы создали новую, лучшую программу, — говорит он.

— Хорошая попытка.

— Ты вообще читала мои эссе с прошлой сессии? Не думаю.

— Я прочту их незамедлительно, — говорю я, подражая ему, — и я совершенно уверена, что они заслужат твою галочку.

Он бросает на меня тёмный взгляд, который мне нравится.

— Что ж, программа должна будет пройти в клубе «Роял».

— Что? — Я поворачиваюсь к нему. — Это час видео. И на этот раз ты правда должен смотреть. Без многозадачности.

— Такая прилежная, — говорит он. — Не волнуйся, я посмотрю. Мы посмотрим за ужином.

— Серьёзно, никаких галочек без просмотра видео.

— Ты уверена? — гладко спрашивает он.

— Прекрати! — Я фыркаю. — Я серьёзно. И разве клуб «Роял» не очень пафосный? Что они скажут, если мы будем смотреть видео за столом?

— Мы используем наушники, — говорит он.

— Но занять стол…

— С теми деньгами, что я там трачу, мы могли бы устроить трёхдневную оргию на столе.

— Это точно не в моей программе наставничества, — говорю я, но ужин подходит. Я, наверное, единственный гость в отеле «Мираж», который голодает.

— Что скажешь? Выезжаем в четыре тридцать? Я думаю, сначала коктейли. У меня для тебя сюрприз.

— Ты не можешь быть пьяным для видео.

— Я не напиваюсь, — говорит Прохор, и это, конечно, логично. Он такой фанат контроля.

***

Той же послеобеденной порой я наконец добираюсь до ответов Прохора на эссе, которые задала на днях. Улыбаюсь его похвале актёрским навыкам Алексея. У него добрые слова о Насте, и мне приходит в голову, что они похожи — оба прямолинейные и с твёрдым мнением. Но самое интересное: у него есть теория о воре фильтра для сброса ворса из сушилки. Как у него может быть теория? У меня нет теории! Вора фильтра так и не поймали. Я перебираю в памяти все видео. Могли ли там быть подсказки? Прямо в видео?

В три приходит коробка, её приносит ещё один работник обслуживания номеров, отказывающийся от чаевых. Название кажется знакомым. Я открываю, и там одно из платьев, которые я примеряла в первую ночь здесь — моё любимое. Я держу его в восхищении.

Что за колдовство он сотворил, чтобы узнать про это платье? Ценника нет, но я знаю, что оно стоит целое состояние. Я не могу его взять, но чувствую, что отвергнуть подарок Прохора — всё равно что нарушить законы гравитации, повернуть время вспять.

И я люблю это платье. В коробке есть ещё кое-что — книга по наставничеству руководителей. Я хмурюсь. Он думает, мне нужна книга по наставничеству? Неужели он понял, что я не знаю, что делаю? На обложке — фото уверенного мужчины лет пятидесяти, рука на трибуне. Название: «Исполнительный доверенный». Я листаю, и выпадает карточка.

Мы будем пить коктейли перед ужином с загадочным гостем и его женой. Считай это подсказкой.

У меня плохое предчувствие, что этот гость — Михаил Сафронов. Биография на задней обложке называет его «ведущим мировым авторитетом в искусстве наставничества руководителей».

Он живёт в Казани с женой.

Глоток.

Коктейли с этим Михаилом Сафроновым?

Одно дело обманывать Прохора, который ненавидит наставников, но как я обману ведущего мирового авторитета в наставничестве?

Я хватаю телефон и снова пытаюсь дозвониться до Анны. Нет ответа. Яростно листаю книгу, знакомлюсь с терминами.

Телефон звонит прямо перед тем, как мне нужно начинать собираться.

— Лиза! — говорит она на фоне гула голосов. — У меня урок через пять минут. Как дела с Павлом?

Я рассказываю, что отправляю ему подарочные карты.

— Мне противно это делать, — говорю я.

— Боже, мне так жаль. Он и правда невероятный придурок. Продукт моего ужасного выбора. Хотя он горячий. Знаю, это не оправдание.

— Бывает, — говорю я. — Но у меня проблемы покрупнее Павла. — Я сажусь на кровать и беру книгу. — Знаешь, кто такой Михаил Сафронов?

— О, да. И что с ним?

— Он знает кого-то в «МаксГрупп»?

— Вряд ли, — говорит она. — Он, типа, знаменит. Большая шишка.

— То есть он точно тебя не знает, верно?

— Нет, конечно, — говорит она.

— Это хорошо, — говорю я. — Потому что сегодня я иду на коктейли с ним, его женой и Прохором.

— Погоди, что? — говорит она. — Михаил Сафронов? Лично?

У меня мало времени, так что я ставлю её на громкую связь и влезаю в платье.

— Похоже, он подумал, что мне будет приятно с ним встретиться, — говорю я.

— Прохор ведёт тебя на коктейли с Михаилом и его женой? Только вы четверо? Что там у вас творится? Знаешь, сколько настоящих наставников прыгали бы от такой возможности? Моя начальница умерла бы.

— О чём мне с ним говорить?

— Ни о чём! Боже мой. Подруга, ты не можешь пойти, — говорит она. — Напомню, что ты почтальон.

— Я должна пойти, — говорю я. — Я сказала, что иду. Не могу отказаться.

— Тогда скажи, что у тебя диарея, — говорит Анна.

— Диарея?

— Лучшее оправдание, потому что это стыдно. Никто не сказал бы так, если бы это не было правдой, — говорит она.

Забавно, что у Анны это наготове. Легко представить, что у неё целая иерархия отговорок. Она правда не самый добросовестный человек. Уволилась без предупреждения, просто уехала в Китай, ничего не сказав на работе. Кто так делает? Мне это помогло, но это не самый ответственный поступок. И ещё этот Павел. Я точно не представляю её наставником для руководителя.

— Не могу отказаться, — говорю я. — Дай пару подсказок по профессиональным темам.

— Да, одну отличную — легко запомнить. Не говори о работе.

— Пару фраз? — Я расчёсываю волосы. Моя утренняя укладка завяла. Хватаю плойку и начинаю работать, пока Анна паникует на том конце.

— Слушай меня внимательно, подруга: Не. Говори. О. Работе. У наставника свои правила и язык, и куча вещей, которые никогда не говорят. Как только откроешь рот, сразу себя выдашь. Представь, что ты притворяешься ядерным физиком и пытаешься обмануть ядерного физика. Не говори о работе.

— А если он спросит о моём подходе?

— Он кажется… самодовольным на своих выступлениях. Может, не спросит. — Она стонет. — Но может. Ладно, дай понять, что ты занимаешься эмоциональным интеллектом по решению суда, и он поймёт, что ты никто. А если спросит что-то ещё, говори, что всё основано на клиенте. Это в наставничестве так принято. Какова твоя техника? Основана на клиенте. Какова твоя программа? Основана на клиенте. Кто-то вроде Михаила Сафронова не будет интересоваться тобой, как только узнает, что ты пушечное мясо для тех, кого суд заставляет.

— Отлично. Спасибо, — говорю я.

— Что бы ни делала, не говори, что переодеваешься почтальоном. И не дай ему узнать про видео. Прохор, может, и верит, но Сафронов никогда не купится. Тебя сразу раскроют.

Она заставляет меня записать вопрос для Сафронова, чтобы он разговорился: «Как наставники, мы работаем, чтобы создать безопасное пространство, где лидеры могут быть настоящими. Можете ли вы немного рассказать, как создать такое пространство?»

У меня хватает времени отправить Алисе селфи в платье, прежде чем Прохор стучит. Я знаю, что это его стук. Не знаю, как, просто есть эта двусторонняя связь между нами.

Я распахиваю дверь, и вот он, великолепен в чёрном шёлковом смокинге. Но на лице тревога, когда он меня видит. Моё сердце колотится, неужели Павел до него добрался?

— Что такое? — спрашиваю я.

— Такая серьёзная, — выдыхает он, глаза искрятся. — Просто ты заставляешь меня вздрогнуть, вот и всё, — говорит он, подходя. — Элиза. — То, как он произносит моё имя, наполняет меня облегчением. — Элиза. — Он заставляет меня чувствовать себя самой красивой женщиной в мире, и я так хочу, чтобы он знал моё настоящее имя, чтобы смотрел на меня так и звал меня Елизаветой, Лизой. — Элиза… — Он притягивает меня к себе. Мы целуемся.

Я скольжу рукой по его шёлковому воротнику.

— Привет, — бормочу я в его губы.

— Готова?

— Да, — отвечаю я.

— Машина забирает нас сзади.

Он ведёт меня по коридору, вниз по задней лестнице к двери, которую я не замечала, — нужна карточка. Мы входим в шикарную, секретную часть отеля с ещё более потрясающим лифтом, чем в общественной зоне.

— Это секретный лифт для знаменитостей? — шучу я, но он говорит, что это именно так, удобство для звёзд, чтобы незаметно выходить через парковку.

По пути в ресторан он спрашивает, насколько я знакома с работой Сафронова и читала ли его книги. Я говорю, что больше всего знакома с последней книгой, не добавляя, что я только что пролистала её, будто мои волосы горели.

Он явно рад представить меня Сафронову, и я так хочу быть с ним честной — обо всём. Мы сблизились во многом, и у нас удивительно много общего — внутри, где это важно, — даже если снаружи мы не могли бы быть более разными.

Он, наверное, нашёл бы это забавным — при других обстоятельствах.

Я смотрю в окно, нервничая. Кто я такая, чтобы это провернуть?

Я всё ещё могу сказать, что у меня диарея. Прокручиваю это в голове. Но вдруг мы приезжаем.

Клуб «Роял» — шикарный ресторан на холме с окнами от пола до потолка. Спереди — элегантная зона для коктейлей с кучей свечей, люстр и зелёной бархатной мебелью, сзади — просторный обеденный зал.

Я была бы в восторге здесь, если бы не паниковала.

Может, у меня действительно будет диарея.

Нас ведут к столику у окна — явно лучший столик. Прохор представляет меня Виолетте Романовой. Виолетта в элегантной шляпе, с помадой цвета сливы и очень модными браслетами.

— Мы с Виолеттой давние знакомые, — говорит Прохор.

— Очень давние, — говорит Виолеттой, сжимая его руку.

Она представляет Михаила, у которого седые волосы и лицо с телом как у защитника футбольной команды.

Прохор одаряет Михаила своей твёрдой искристой улыбкой, где губы складываются в великолепную улыбку, а взгляд заостряется на человеке.

Мы садимся и заказываем. На столе маленькая зелёная хрустальная миска с чем-то вроде элитных солёных палочек, и я хочу высыпать всё в рот, но ограничиваюсь двумя изящными горстями. Конечно, от Прохора ничего не укрывается. Он заказывает двойную порцию еды для стола.

Приносят напитки. Я знаю, что разговор неизбежно повернётся ко мне, и в подготовке выпиваю полбокала игристого.

Но что правда успокаивает — это быть рядом с Прохором. Я чувствую с ним глубокую связь, будто мы можем пройти через что угодно вместе. Может, и можем.

Виолетта и Прохор немного дразнят друг друга, включая сообщение Виолетты, что «Т-Групп» абсолютно не продаётся и никогда не будет. Прохор просто кивает, а затем улыбается мне, от чего в животе всё скручивается от радости.

— Прохор говорит, вы его наставник, — внезапно говорит Михаил.

Я улыбаюсь.

— Да. И хочу сказать, что для меня огромная честь с вами познакомиться, — говорю я, добавляя что-то о его последней книге, пересказывая аннотацию с обложки. Книга правда казалась хорошей для нужного человека. Я понимаю, как наставничество может быть полезно для бизнес-лидеров. Даже крупнейшему лидеру планеты нужен доверенный, мудрый нейтральный собеседник, чтобы обсуждать идеи. Хотя я точно не тот человек, и, к слову, Анна тоже не была бы.

— Прохор проходит наставничество по эмоциональному интеллекту, — говорит Виолетта, будто это грандиозная шутка.

— Да, я под судебным предписанием на двадцать один час тренинга мягких навыков, — говорит Прохор, поворачиваясь ко мне. — Элиза вытянула короткую соломинку. Но я решаю, где и когда проходит наставничество. Так почему бы не здесь?

Я укоризненно качаю головой. Чувствую, что мы команда, разыгрывающая очень специфическое шоу.

— А, по решению суда, — говорит Михаил, будто это всё объясняет обо мне. Он старается не звучать пренебрежительно, но его старание именно не быть пренебрежительным делает его ещё более пренебрежительным.

Виолетта ухмыляется.

— Могу только представить, как это проходит. Что ты натворил на этот раз, Прохор?

— Был плохой сотрудник, — говорит Прохор. — Выкинул его за уши.

Виолетта фыркает и поворачивается ко мне с гримасой.

— Учить Прохора Агатова эмоциональному интеллекту? Не завидую.

— Ну, мы как-то справляемся, — говорю я.

— Превращаете его в более добрую, развитую версию себя? — спрашивает она, и это явно ещё одна шутка, будто никто не мог бы этого сделать. Мне это кажется грустным.

— Он, кстати, очень хорошо справляется. — Я поворачиваюсь к Михаилу и задаю свой вопрос. — Не хочу утомлять этих двоих профессиональными разговорами, но… — Я проговариваю заученный вопрос, который дала мне настоящая Анна.

Он даёт длинный ответ.

К счастью, приносят закуску. Мини бутерброды с аппетитной начинкой и несколько сортов мяса. Я беру один и заставляю себя есть медленно, пока Михаил говорит медленно и звучно, будто произносит речь. Я киваю и стараюсь выглядеть восхищённой, хотя не понимаю, о чём он. Когда он делает паузу, я повторяю последние несколько его слов с большим интересом — трюк, подсмотренный у Прохора, который делает его вовлечённым, не добавляя ничего. Это отлично работает на Михаиле, который продолжает и продолжает. В какой-то момент я ловлю взгляд Прохора, и он бросает мне дружелюбный блеск, будто говоря: «Я знаю, что ты сделала». Моё сердце бьётся чуть сильнее, потому что теперь у нас секретные отношения.

Приносят ещё напитки. Михаил выпивает третий бокал красного вина, но я себя сдерживаю. Я всё ещё голодна, и хочу, чтобы профессиональные разговоры закончились. Смотрю в окно.

Я благодарна, когда Виолетта переходит на тему обрезки деревьев. Прохор кладёт последний мини бутерброд на мою тарелку, и я хочу его поцеловать.

К несчастью, Михаил выбирает этот момент, чтобы вернуть разговор ко мне.

— Что дальше? — спрашивает он. — После клиентов по решению суда.

Моё сердце колотится. Что сказал бы настоящий наставник? Какие ещё бывают виды наставничества? Понятия не имею. Примет ли он «не по решению суда» как ответ? Скорее нет.

— Эм, мне нравится, где я есть, — говорю я.

Михаил хмурится и делает лицо, полное отторжения.

— Наставничество мягких навыков по решению суда? Да ладно. Никто добровольно не остаётся в этом. Кем вы видите себя через пять лет?

Я как олень в свете фар.

— Я счастлива там, где есть.

Я засовываю бутерброд в рот.

— Но если вы так страстно любите профессию, как утверждает Прохор… — Он хмурится. — Куда вы стремитесь в конечном итоге?

Я жую, пытаясь придумать, что сказать.

— По решению суда — это моё, — говорю я.

Он улыбается.

— А теперь настоящий ответ.

Я чувствую, как Прохор рядом напрягается. Да, Михаил ведёт себя высокомерно.

— Это моё, — говорю я.

— Как вы можете так говорить? — бросает он вызов. — Вы работаете с учениками, которые не хотят учиться… вы шутите, правда?

— Нет? — говорю я.

— Тренинги по разнообразию по решению суда, по предотвращению сексуальных домогательств — да, это рычаг, чтобы сделать разницу. Там не хватает понимания. Но, серьёзно. Тренинг эмоционального интеллекта по решению суда? Вы издеваетесь? — Михаил ведёт себя так, будто оскорблён моими словами, и сам немного оскорбляет. — Никто так не говорит.

— Очевидно, Элиза так говорит, — вмешивается Прохор, одаряя Михаила своей твёрдой искристой улыбкой без улыбки. — Так что, похоже, кто-то всё-таки так говорит.

— Я люблю жить одним днём, — пытаюсь я дипломатично. — О боже, вы смотрели шоу «Один день за раз»? Мама обожала его в детстве. Заставляла меня смотреть миллион серий. Запишите в категорию ску-учно!

Михаил поворачивается к Прохору.

— Я просто говорю, что её выбор наставничества эмоционального интеллекта по решению суда показывает, что она не серьёзна. Это нормально. Ничего страшного. Моя мысль в том, что это как сказать: «Я страстно люблю кинопроизводство и хочу рвать билеты в кинотеатре».

— Михаил, — укоряет Виолетта. — Может, ей это нравится.

— Хорошо, но ты не называешь себя серьёзным режиссёром, если хочешь остаться рвать билеты. Это рядом с бизнесом, да.

Все за столом напрягаются — особенно Прохор, который фиксирует его яростным взглядом, который я чувствую до кончиков пальцев.

— Уверяю тебя, она очень серьёзна в наставничестве, — говорит Прохор. — Честно говоря, тебе не помешало бы у неё поучиться.

— Сомневаюсь, — говорит Михаил, осушая вино и сигнализируя о новом.

— Я тоже сомневаюсь, — быстро говорю я. — Очень, очень сомневаюсь.

— Разве актриса из «Один день за раз» не вышла за Дмитрия Коновалова? — спрашивает Виолетта, отчаянно пытаясь сменить тему. Мы теперь партнёры в отчаянной попытке сменить тему.

— Правда? — восторженно говорю я, хотя понятия не имею, о чём она. — Из той группы?

Прохор говорит:

— Я не только учусь у Элизы мягким навыкам, в частности эмпатии, но она ответственна за прорыв в переговорах.

— Она даёт тебе советы по переговорам, — недоверчиво говорит Михаил. — Ты получаешь советы по переговорам и учишься эмпатии у наставника-первогодки по решению суда. Ты.

— Именно так, — говорит Прохор.

— Это замечательно, — пытается Виолетта, поднимая бокал. — Каждому своё.

— Хотя, должен сказать, в это немного трудно поверить, — говорит Михаил, даже не глядя на меня, будто разговор меня не касается.

— И я даже не хотел этого делать, — говорит Прохор. — Я предложил Элизе кучу денег, чтобы она позволила мне самому составить программу, если вы понимаете, о чём я. — Он смотрит на меня. — Она не согласилась. Она держалась. Для неё важнее сделать разницу, чем сто миллионов.

— Правда, — говорит Михаил.

— Правда, — говорит Прохор. — Она в окопах. Делает настоящую работу.

Настоящую работу?

Это было оскорбление? Не могу понять, мои мысли крутятся вокруг того, что сказал Прохор, потому что, алло?! Он учится эмпатии? Он правда говорит, что учится эмпатии? У меня?

— Настоящую работу? — спрашивает Михаил. — В отличие от чего, точно?

— Я говорю, что она добивается результатов, — говорит Прохор. — Она делает невозможное своими очень инновационными методами. — Он поворачивается ко мне. — Может, тебе тоже стоит написать книгу, Элиза.

Боже, Прохор просто издевается над Михаилом?

— Я бы никогда не написала книгу, — говорю я и допиваю свой напиток. — И я уверена, что Виолетте надоело слушать эти профессиональные разговоры.

— О, да ладно, я жду не дождусь услышать, — говорит Михаил, поворачиваясь ко мне. — Так что это за ваши очень инновационные методы?

— Они не такие уж инновационные, — говорю я. — Уверена, они кажутся такими Прохору, учитывая, что он подкупал всех своих наставников по управлению гневом и мягким навыкам до этого.

— Не инновационные? Ты шутишь? — говорит Прохор. — На вводной сессии она пришла в форме почтальона. Уверен, это не обычный подход.

Михаил смотрит на меня скептически.

— Вы одеваетесь почтальоном? С какой целью?

Скажем так, оправдание с диареей сейчас выглядит очень привлекательно.

— Э-это была программа, которую я разработала, — говорю я.

— Верно. Но почему? — говорит Михаил. Похоже, этот ответ не так хорошо работает на нём, как на Прохоре. Ему приносят новый напиток.

— Это просто программа.

— Кажется… странным, — говорит Михаил, бросая мне быстрый, деловой хмурый взгляд.

— Это сложно, — говорю я.

— Думаю, я смогу понять, — говорит Михаил, явно оскорбившись. Мой пульс учащается. Я очень хочу выпить ещё игристого, но мой бокал пуст.

Прохор вмешивается, рассказывая Михаилу, как я заставляю его смотреть видео о людях, чей дом сносят.

— Часы записей о людях, — говорит он. — Лучшая часть — её советы в стиле почтальона. Например, про большую и маленькую собаку? — Он смотрит на меня. — И та история про потерянную собаку? Это было гениально. Абсолютно гениально, — говорит он, объясняя, как использовал это в переговорах.

Михаил смотрит на меня, ошеломлённый.

— Позвольте уточнить. Вы рассказываете клиентам истории в стиле почтальона и заставляете их смотреть видео о людях на другом конце их бизнеса? Какова логика?

— Это просто… программа…

— Я понял — программа, которую вы разработали, — огрызается он. — Но почему вы вообще её разработали? Есть какой-то протокол или рубрика, на которые вы опираетесь? Или вы просто это выдумали?

— Это… — Мой пульс колотится. — Это конфиденциально.

— Простите? — говорит он. — Конфиденциально в отношении «МаксГрупп»? Я думал, вы сказали, что разработали её.

— Да, я разработала. Это конфиденциально в отношении меня самой.