Глава 23

Прохор

— Конфиденциально в отношении самой себя, — произносит Михаил, и в его голосе сквозит насмешка.

Я подавляю улыбку. Ну и напыщенный болван.

И это лишь одна из причин, почему так забавно наблюдать, как Элиза упорно отказывается ему что-либо объяснять. Конфиденциально. Хочется её поцеловать. Я и представить не мог, что наш коктейльный час окажется таким увлекательным.

— Ну… — Она пожимает плечами с лёгким извиняющимся жестом. — Да, в отношении самой себя.

— То есть вы хотите сказать, что это секрет от меня, — настаивает Михаил. — Не желаете делиться. Могу я спросить, почему? — Его тон становится требовательным.

Я с трудом сохраняю невозмутимое выражение лица. Обычно это я вывожу людей из себя.

— Это конфиденциально, вот и всё, — повторяет она.

Михаил даже не подозревает, с какой яростью Элиза цепляется за свои знания — словно маленькая собачка, вцепившаяся зубами в добычу, не желающая отдавать ни крохи. Мне не по душе, когда это обращено против меня, но видеть, как она ставит на место Михаила, — чистое удовольствие.

— Давай оставим эту тему, — вмешивается Виолетта.

— Ты уже рассказала мне о самой технике, — обращается Михаил к ней, игнорируя Виолетту. — И теперь говоришь, что обоснование конфиденциально? — Его голос полон скептицизма, будто это самая нелепая вещь, которую он когда-либо слышал.

Элиза гордо вскидывает подбородок — жест, который мне всё больше нравится.

— Простите, это конфиденциально.

— Я же не собираюсь красть твоё обоснование, — ворчит он.

Элиза вполне способна за себя постоять, это я уже понял, но мне не нравится задиристый тон Михаила. Он раздражал меня, когда был направлен на официанта, и уж точно бесит, когда мишенью становится Элиза.

Я поворачиваюсь к нему, спокойно, но твёрдо:

— Если она говорит, что это конфиденциально, значит, так и есть.

— Но это же абсурд — делать такую мелочь конфиденциальной, — возражает Михаил. — Это всё равно что засекретить способ завязывания шнурков. Нет никакого смысла.

— Михаил, — увещевает Виолетта. — Она не хочет об этом говорить.

— Ладно, тогда скажи, что не хочешь говорить, но не называй это конфиденциальным. — Он допивает коктейль. — Почтальон и любительские документальные кадры. Будто я собираюсь это украсть, — бурчит он. — Я не занимаюсь дешёвыми трюками.

Я одаряю его холодной улыбкой.

— Может, тебе стоит попробовать, Михаил, — говорю я. — Любой может работать с клиентами, которые сами хотят наставничества, но нужен настоящий новатор, чтобы справиться с теми, кто сопротивляется.

— Это смешно. — Михаил встаёт, хватает телефон. — Тебе, Прохор, похоже, нужно ещё немного её цирка с эмоциональным интеллектом, потому что твои мягкие навыки? Их не видно. — Он бросает на стол несколько купюр и уходит.

Виолетта морщится.

— Простите. Он под огромным давлением из-за нового проекта. — Она переводит взгляд с меня на Элизу. — Спасибо, что пришли. Было очень приятно познакомиться, Элиза.

— Взаимно, — отвечает Элиза.

— Мягкие навыки, — рычу я, пока Виолетта спешит догнать Михаила. — У меня есть парочка навыков, которые я бы ему показал.

Я смотрю на Элизу — она сияет, глядя на меня.

— Спасибо, — выдыхает она, будто не верит, как яростно я её поддержал. Неужели никто никогда этого не делал? Я придвигаюсь ближе.

— У меня есть навыки, которые его бы уложили наповал.

Её улыбка становится ещё шире.

— Прости, что притащил тебя на коктейли с этим зазнайкой, — говорю я.

— Нет, это было мило, — отвечает она. — Хорошая мысль.

— Он был полным идиотом, — ворчу я.

Она хитро щурится.

— Цирк с собачками и пони? Думаешь, он хотел меня задеть?

— Надо было его вырубить, — рычу я.

— Чтобы тебе назначили ещё одного наставника по эмоциональному интеллекту по решению суда? Ни за что, — говорит она. — К тому же, я, наверное, сама его спровоцировала с этим «конфиденциально». Он заставил меня нервничать, будто я могла ляпнуть что-то не то.

— Думаю, он специально хотел тебя вывести.

Она хмурится, явно не в восторге от этой мысли.

— Но ты его переиграла. — Я наклоняюсь ближе. — Это конфиденциально.

Она расплывается в своей широкой улыбке.

— Ну, Прохор, говорят, что любой может работать с желающими клиентами, но нужен настоящий наставник, чтобы справиться с упрямцами.

Я ухмыляюсь, довольный, что ей понравилось моё замечание.

Она хватает мою руку так естественно, будто это само собой разумеющееся.

— Эти мягкие навыки, Прохор? Совсем не видны!

— Ещё бы, — отвечаю я. И вот мы сидим, держась за руки. Я смотрю на наши переплетённые пальцы. Сердце колотится. Я знаю, что влюбляюсь в неё.

— Я обожаю твой цирк с собачками и пони, — тихо говорю я.

— Хорошо, потому что мне нравится устраивать этот цирк с тобой, — отвечает она.

— Я хочу, чтобы ты устраивала его только со мной… и ни с кем другим, — говорю я, и ясно, что речь уже не о наставничестве.

На её лице появляется странное, грустное выражение. Оно пугает меня до глубины души.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Ничего, — тихо отвечает она, убирая руку, якобы чтобы поправить заколку. — И нет, я не хочу… ничего делать ни с кем, кроме тебя, сейчас. Это правда.

— Но… — Моя кровь бурлит. — Есть кто-то ещё?

— Нет, дело не в этом, — говорит она, но в её голосе всё ещё чувствуется оговорка, какое-то но.

— Но что? — требую я, затем: — Мне нужно знать, есть ли препятствия для того, чтобы мы были вместе.

Мне не нравится настороженный взгляд, который появляется на её лице. Он напоминает, что я не контролирую ситуацию — чувство, к которому я не привык, когда дело касается женщины.

— Ну? Есть?

— Всё не так просто, — говорит она.

— Из-за твоей работы?

— Отчасти… из-за всей этой ситуации…

— Забудь, — перебиваю я. — Я тебя подталкиваю.

— Нет, не подталкиваешь.

— Давай просто поужинаем, — говорю я. Она пока со мной. Мне не нужно давить.

— Прохор…

— Я постоянно давлю на людей, но не хочу давить на тебя. Не буду, — говорю я. — Смотри, как твои уроки мягких навыков дают плоды, а?

Она грустно улыбается.

Я замечаю, как к нам приближается хостес.

— Пойдём. — Я предлагаю ей руку. Она берёт её, и мы следуем за хостес.

Теперь ужин. Шаг за шагом. Обычно я предпочитаю находить препятствия и сметать их с пути, но с Элизой это может не сработать. Она не компания. Тут нет закулисных рычагов или финансового давления. Если она не хочет быть со мной по-настоящему, я не могу её заставить.

Я убеждаю себя, что она, наверное, боится потерять любимую работу. Это я могу преодолеть. Но что, если дело в чём-то большем? Мне не нравится эта беспомощность, но вот мы идём на ужин. Впереди вся ночь, и я не могу не радоваться этому.

Моё бесстыдное подкупание окупилось: нам достаётся лучший угловой столик, утопающий в мягком свете свечей.

— Вау, — говорит она. — Шикарно. — Она тут же хватает меню. Мне нравится, что она любит поесть. — Ещё одно крошечное меню без цен, — замечает она.

— Видишь что-нибудь по вкусу? — спрашиваю я.

— Кажется, мне всё понравится, — отвечает она.

— Там нет плохих блюд, — говорю я, подзывая официантов. Мы заказываем ещё два коктейля и целое пиршество из меню.

— Наша любимая еда, — говорит она.

Что-то тёплое шевелится в груди.

Я расспрашиваю её о любимых кафе в Москве. Обычно я выведываю о жизни людей, чтобы держать их под контролем, но с Элизой я просто хочу знать всё.

Ей не хочется говорить о Москве, но она оживает, рассказывая о своих друзьях. Кажется, они живут рядом — может, в одном районе? Я рад, что она нашла то, что искала.

Она чуть не задыхается от восторга с каждой новой тарелкой. Это уже не о том, чтобы её соблазнить — я чувствую её радость, будто она моя собственная.

— Спасибо ещё раз за это, — говорит она, указывая на платье.

— Ты выглядишь сногсшибательно.

Она отмахивается.

— Это не в моём стиле, но я правда в него влюбилась. Знаю, я не икона моды, — говорит она.

— Мне нравится, как ты одеваешься.

— Да брось, — смеётся она. — Никому не нравится мой стиль.

— Мне нравится. Ты практична. Не тратить силы на выбор одежды — это экономит энергию. Я уважаю такой подход. Сам так делаю.

— Поэтому ты каждый день в чёрных костюмах? Экономишь энергию? Сохраняешь свой гениальный ум для переговоров? — спрашивает она с ухмылкой.

Я тянусь и наматываю прядь её волос на палец.

— В том числе.

— Для меня это больше про проверенный наряд. Меньше поводов чувствовать себя неловко. Я не очень лажу с людьми.

— Я тоже, если честно.

— Ой, ну пожалуйста, — говорит она. — Что же я тогда наблюдала на переговорах последние две недели? Это что было?

— Деловые навыки, — отвечаю я.

— Ну-у-у, ладно, — тянет она скептически.

— Это правда, я бы предпочёл держаться подальше от всех.

Её взгляд цепляется за мой.

— Кроме этого момента, — добавляю я.

— Хорошо, — шепчет она.

Люди считают меня мизантропом, думают, что я презираю человечество. Но это скорее вопрос причины и следствия. Нелюбовь к людям появилась после того, как они не слишком жаловали меня. Элиза стала исключением. По какой-то странной причине она решила верить в меня, считать, что у меня доброе сердце. Это… завораживает.

Каждое блюдо подаётся с вычурной презентацией — завиток соуса или веточка, торчащая из еды, как флажок, и ей это кажется смешным. И правда, забавно. Мы смеёмся, когда каждое следующее блюдо оказывается ещё более претенциозным — я раньше не обращал на это внимания. Решаем, что повар над нами издевается.

Мы заказываем чай с жасмином и три десерта, и я с удовольствием наблюдаю, как Элиза пробует их с энтузиазмом. Идеальный ужин.

Пока не замечаю его в другом конце зала.

Он стоит у стойки хостес, пока его водитель, он же телохранитель, пытается выбить приличный столик. Сам он выше таких мелочей. Или, может, слишком пьян — с ним никогда не угадаешь.

Я кладу вилку. Он осматривает зал. Кто-то сообщил ему, что я здесь ужинаю, или это просто злой рок?

— Что случилось? — спрашивает Элиза.

— Нежеланный гость, — говорю я. — Что бы ни произошло, не реагируй. Надеюсь, он просто уйдёт.

— Это шершень-убийца? — шутит она.

— Если бы, — бормочу я, пока он направляется к нашему столику.

Первое, что он делает, — кладёт руку на спинку стула Элизы, явно провоцируя. Я встаю, давая ему почувствовать мой рост.

— Слышал, ты в городе. «Т-Групп»? — спрашивает он.

Мой пульс бьёт тяжело и низко.

— Тебе что-то нужно, или ты просто хочешь испортить нам аппетит? Если так, то опоздал. Мы прекрасно провели время.

Нет ничего, что он ненавидел бы больше, чем видеть меня счастливым.

— Я слышал, они готовы продать, — говорит он.

Я вздыхаю, будто мне скучно, хотя внутри буря. Неудивительно, что он знает о «Т-Групп». У него всегда была целая сеть шпионов.

— Они идеально подходят для поглощения и реструктуризации, — продолжает он. — Думаю, я мог бы сделать предложение. Если они хотят продать, им не стоит отдавать компанию в мясорубку.

В его духе — использовать мои исследования и данные, а потом налететь за добычей. Я улыбаюсь. Никогда не показывай ему ничего.

Он улыбается в ответ. Мы в яростной схватке, хотя сторонний наблюдатель мог бы принять это за тёплую встречу отца и сына.

К слову, мой отец тоже разрубит «Т-Групп» на куски, но у него лучше пиар. Сплошная ложь и показная благотворительность.

Я не могу позволить ему вырвать это из-под меня. Как он узнал, что они готовы продать?

— Выражение твоего лица? Поглощение уже окупается. — Он поворачивается к Элизе. — Алексей Агатов, — представляется он. — А вы? — Он протягивает руку.

— Не трогай её, — рычу я.

Элиза хмуро смотрит на него, отказываясь пожать руку, даже когда он настойчиво её манит, моментально встав на мою сторону. Чувство, что она со мной без вопросов, почти перевешивает весь этот кошмар. Люди никогда не встают на мою сторону. Никогда не думают, что мне это нужно.

Обычно так и есть.

Но сейчас… это чертовски невероятно. Будто мы настоящая команда.

— Это твой наставник? — спрашивает он. — Проводит наставничество с приятным бонусом, судя по всему. Я бы не прочь записаться на сессию в вашем офисе. «МаксГрупп», верно?

Я вижу, как обхожу стол, хватаю его с дикой силой. Моя рука замахивается с хрустом врезаясь в его челюсть. Это единственный удар, который я успеваю нанести, потому что его водитель, Марк, и второй телохранитель набрасываются на меня. Один держит, пока Марк бьёт, пока персонал не вмешивается.

— Я не буду выдвигать обвинения, — заявляет отец.

— Да, давай, займи высокую позицию, — цежу я сквозь боль разбитой губы.

— Это всё, что можно сделать рядом с тобой.

Я смеюсь и бросаю на стол несколько пятитысячных купюр — хватит на ужин и щедрые чаевые для персонала, который будет убирать этот хаос.

— Пойдём, — говорю я, беря Элизу за руку.

В машине она прижимает зелёную салфетку к моему лбу и велит водителю заехать в аптеку.

— Я в порядке, — говорю я.

— Ага, конечно, только губа и лоб полностью разбиты. Тот парень так сильно тебя ударил! Такой громкий звук! — Она осторожно поправляет салфетку. — Кто это был?

— Мой отец, его водитель и помощник, но на деле они его телохранители.

— Погоди, это был твой отец?

— К сожалению, — отвечаю я.

— Что происходит? Ты думаешь, он хочет украсть твоё поглощение? Зачем ему это?

— Это долгая история, — говорю я. — У нас не самые тёплые отношения.

— Это ещё мягко сказано, — замечает она.

— Меня больше волнует, откуда у него информация, — говорю я.

Неужели у меня в компании шпион? Может, кто-то из команды Григория, но откуда им знать о нашей с отцом вражде? Достаточно, чтобы этим воспользоваться?

Мысль, что это кто-то из моей команды, невыносима. И она бесит сильнее, чем должна. Будто лояльность команды вдруг стала для меня важна. Что со мной? Это мне совсем не нравится.

Это что, мягкие навыки? Если так, я не в восторге.

Я хочу остаться один — мне нужно немедленно заняться защитой поглощения от этого подлеца и выяснить, кто шпион, но Элиза настаивает, чтобы меня подлатать.

Она возвращается из своего номера, переодевшись в майку и эластичные штаны. Она и их варьирует? Если бы мы были вместе, носила бы она разные цвета этого наряда, приходя ко мне? Держала бы такой комплект у меня дома?

— Это твоя униформа комфорта? — спрашиваю я.

— Точно, — отвечает она.

Она усаживает меня в ванной и промывает раны. У неё есть пластыри и клей для кожи, которые помогают на лбу, но не на губе. Это бесполезно, но она не сдаётся.

Мне нравится, как она обо мне заботится, и я подбадриваю её продолжать, хотя знаю, что ничего не выйдет. Её старания трогают меня. Хочу прикоснуться к ней, пока она возится со мной, или притянуть ближе, но не хочу просить. Такие вещи человек вроде меня не просит.

— Теперь это ещё и в газетах будет, — говорю я. — Я буду агрессором, а он использует это против меня с Григорием. Он этого и добивался.

— Прости. Ты заступился за меня, — говорит она.

— И оно того стоило. Мне плевать — я бы сделал это снова, — отвечаю я. — Стоило, даже если я потеряю компанию «Т-Групп». Хотя я не собираюсь её терять. Нужно найти его шпиона и ударить в ответ.

— Не думаю, что это кто-то из команды, — говорит она. — По крайней мере, не из админов.

— Почему ты так считаешь? У всех есть цена.

— Они просто очень в тебя верят. Гордятся тобой, — отвечает она.

— Чьи теперь мягкие навыки не видны? — шучу я.

— Я знаю, что знаю, — твёрдо говорит она. — Они тобой восхищаются. Им важно, когда ты ценишь их замечания после встреч. Это много для них значит.

Я хмыкаю, будто не убеждён. На самом деле не знаю, что сказать. Всё проще, когда ты людям не нравишься.

— Ита-а-ак… — начинает она. — Что у вас с отцом?

— Он просто подлец. Но, знаешь, я тоже. Два сапога пара.

— Ты не подлец, — говорит она.

— Элиза, — отвечаю я. — То, что я невыносимый подлец, — единственная причина, почему ты здесь.

Она щурит глаза.

— А твоя мама…

— Не знаю. Она уехала, когда мне было десять — перебралась в Финляндию. Насытилась нами обоими. Уверен, она бы записалась в колонисты на Марс, если бы была такая возможность.

— Оставив тебя с этим типом?

— Кто мог её винить? — Я встаю и расстёгиваю окровавленную рубашку. — Было полезно не быть обласканным. Это мне подходило. Я заработал небольшое состояние к восемнадцати. Нанял адвоката, эмансипировался. Ушёл из этой чёртовой школы для мальчиков и вернулся в Москву. Он преследует меня с тех пор. Не то чтобы он был образцовым отцом до этого. — Я бросаю рубашку и футболку в мусор и натягиваю тёмную футболку.

— Она просто уехала без причины?

— Ну, сказала, что едет к сестре в Финляндию, но так и не вернулась. Хотела другой жизни. Прочь от отца и от меня.

— Уверена, это не из-за тебя.

— Дорогой папаша сыграл свою роль.

— Ты был её сыном, — настаивает она.

— Но, к несчастью, гораздо больше сын своего отца. — Я беру прядь её волос между пальцами. — Так мило, что ты ищешь другое объяснение, кроме того, что я из рода злодеев. Он подлец, и я подлец.

— Я этого не приму. Это неправда, и так не работает.

— Ты уверена?

— Я тебя знаю. Знаю, что ты за меня заступился, — говорит она.

— Может, я просто хотел тебя соблазнить, — говорю я, выдавливая ухмылку. Пластырь над губой отклеивается.

— Прохор, ну вот! — Она прижимает его обратно к неповреждённой части губы, но липкость пропала. — Теперь надо новый, — ворчит она. — И, к слову, я знаю, что ты хороший человек.

— Угу, — бормочу я.

Она берёт новый пластырь-бабочку, сосредоточенно его накладывая. Пальцы дрожат, разглаживая края, повторяя движение больше, чем нужно. Она нервничает?

Её тревога передаётся мне. Будто происходит что-то важное.

Я держу ухмылку, но внутри всё бурлит.

Люди не понимают, что быть плохим человеком — не так уж сложно. Когда тебя ненавидят, новая порция ненависти не ранит. Как если ты мокрый, больше воды не сделает тебя мокрее. В какой-то момент становишься неуязвимым.

Чужие косые взгляды, когда привыкаешь, со временем воспринимаются легко, даже забавно.

Но вот красивая девушка, которая в меня верит, — это тяжело. У меня нет места для этого. Кажется, пришлось бы вырезать его из собственной плоти.

— Эй, чуть не забыла — я прочла твои ответы на вопросы эссе. — Она щурится. — Вор фильтра для сброса ворса? У тебя правда есть теория?

— О, абсолютно, — отвечаю я.

— Какая?

— Дадут ли мне галочку, если расскажу?

— Ты знаешь, что я не такой наставник, — говорит она. — Давай, расскажи.

— Прости, — говорю я.

— Боже, ты невыносим! — Затем: — Ну пожалуйста?

— Не-а, — шепчу я. Зачем рассказывать, когда так весело её дразнить?

— Это на чём-то основано или просто чутьё? — спрашивает она.

— Конечно, на чём-то конкретном, — отвечаю я.

— Я вытащу это из тебя, — говорит она.

— Посмотрим.

Её мягкие пальцы касаются моей щеки. Нежное прикосновение обжигает. Она не представляет, как это действует.

— Ты здорово ему врезал, — говорит она.

— Правда ведь?

Она смотрит на меня, глаза невероятно зелёные — цвет армейского хаки. Потому что она боец.

— Как ты ему врезал, — говорит она, сияя. — Мягкие навыки? Ноль.

Я фыркаю.

— И не будет, когда я с ним разберусь. Он ждёт, что я дам сдачи, но оскорбить тебя так? Я его уничтожу. Найду, кто у него в команде, и выжму из этого человека всё. И надо заставить Григория подписать, пока отец до него не добрался. Нужно действовать быстро.

— А обязательно? — наивно спрашивает она.

Я беру прядь её волос между пальцами.

— Спеть с ним народную песню вместо этого?

Она молчит.

И тут мне приходит идея. Коварнее всех, что у меня были.

— А если я сделаю что-то совсем радикальное?

Она смотрит настороженно.

— Например?

— Что-то совершенно неожиданное, — говорю я.

Она моргает.

— Любовь, доброта и бескорыстная щедрость?

Забавно, как хорошо она меня изучила за это время.

— Любовь и бескорыстие — это, пожалуй, слишком, — говорю я. — Но представь. Что, если я предложу переобучение для уволенных работников? Это закрепит сделку и здорово подпортит планы отцу. Это так не в моём стиле. Он никогда не предугадает, и не сможет ответить. К тому же, в некоторых моих подразделениях растёт потребность в программистах…

— Ты бы обучил и трудоустроил тех, кого уволят? — спрашивает она.

— Почему нет?

— А деньги?

— Какой любопытный вопрос от моего наставника по эмпатии, — поддразниваю я.

Она закатывает глаза.

— Ты понял, о чём я.

— Да, я потеряю кучу денег на переобучении и гарантированных местах, но, если мы грамотно сыграем на пиаре, огласка может окупить затраты. А это, в свою очередь, сделает другие компании более открытыми к моим предложениям.

— То есть всё ради пиара, — говорит она.

— И чтобы насолить отцу. И потому что я миллиардер, который может вытворять любую чушь, какая взбредёт в голову.

Она фыркает и толкает меня в плечо. Я делаю несколько звонков. Вытаскиваю вице-президента по кадрам из постели и излагаю идею. Велю подготовить предложение. Прошу пиар-агентство оценить.

— Это чистое безумие, — говорю я через пару часов, когда всё запущено. — И это может сработать. Григорию точно придётся поторопиться.

— Смотри, какой ты добрый, — говорит она.

— Ага, добрый, — шучу я. — До чего скучно.

— Прекрати. Тебе идёт, — говорит она. — И никто этого не ожидает.

— У меня есть козырь, которого ты не учёл, отец, — мрачно говорю я. — Секретное оружие — да, программа, которая поможет этим работникам преуспеть в новой экономике, и я раздавлю тебя ею.

Она смеётся, подходит, садится мне на колени и целует. Как это может быть так весело? Такой подарок — я должен был бы рыдать.

Звонит телефон. Юристы из Москвы перезванивают. Я всё проворачиваю через Москву — никому из команды на выезде доверять нельзя. Кто, чёрт возьми, сливает информацию отцу? Это началось, когда мы приехали в Казань, или раньше?

Но Элизе я доверяю. Элиза на моей стороне. Я привлекаю её в качестве помощника: она собирает PDF-пакеты и передаёт инструкции командам, пока я на связи с юристами.

Она уходит в свой номер и возвращается с ноутбуком. Устраивается рядом на кровати. Я прижимаюсь губами к её плечу, наслаждаясь шелковистостью кожи и лёгким ароматом розового дерева с ноткой кокоса и ягод — кажется, это её дезодорант.

— Они никогда не будут этого ожидать, — говорю я.

— Потому что ты та-а-акой злодей, — поддразнивает она.

Ей нравится говорить это как шутку. И её глаза — зелёные, как армейский хаки, — горят яростной верой в меня.