Глава 24

Лиза

Мы работаем бок о бок, выстраивая предложение Прохора, постепенно собирая пазл воедино.

За ужином я была слегка навеселе, но безумная драма вечера моментально меня отрезвила. А потом ещё закуски и кофе, которые Прохор заказал около полуночи.

Он разрабатывает это без участия выездной команды. Хочет, чтобы всё было безупречно.

Большую часть времени он проводит за телефонными разговорами, организуя процесс. Быть свидетелем того, как он в своей стихии, — поразительно. Он жёстко гоняет людей, будит сотрудников, чтобы всё провернуть. Обходительность — явно не его сильная сторона, но он никогда не переходит на откровенную грубость. И все, кажется, искренне хотят ему помочь.

Не только выездная команда гордится тем, что работает с ним. Неужели он этого не видит? Или он всё пропускает через призму того, что он злодей?

Я ненадолго пристраиваюсь отдохнуть, кладу голову ему на плечо и закрываю глаза.

— Люди говорят, что ты злодей, но ты просто не мастер светских любезностей, — бормочу я.

Чувствую, как его грудь мягко вздрагивает от смеха.

— Как серийный убийца не мастер оставлять людей в живых?

— Не говори так, — шепчу я.

— Тебе надо поспать, — говорит он. — Ты уже спишь.

— Я просто даю глазам отдых, — заявляю я. — А потом буду свежа, как огурчик.

Очнувшись, я обнаруживаю себя свернувшейся калачиком рядом с ним, укрытой пледом, пока он стучит по клавишам ноутбука. Я засыпаю под его мягкий баритон — он говорит по телефону. Следующее, что я вижу, — красные цифры на часах у кровати.

Шесть утра.

Моя майка и штаны перекручены оттого, что я ворочалась во сне. Не верится, что вчера я надела свой домашний наряд. Обычно я не показываюсь в таком перед парнями. Но Прохор другой. Он кажется мне близким, как никто из них.

Я не даю ему понять, что проснулась, потому что мне нравится слушать его звонки — он так прямолинеен с сотрудниками, и они, похоже, принимают это как часть его натуры. Он не начинает разговоры с пустой болтовни. Задаёт вопросы одним словом. Может, он просто не умеет иначе. Не смягчает фразы.

Прохор — необтёсанный медвежонок. Без матери. С отцом, который его явно презирает.

Самый резкий разговор у него с главой службы безопасности — его правда бесит эта история с кротом. Команда значит для него гораздо больше, чем он готов признать, возможно, даже перед самим собой.

— Это будет ошеломляющее предложение, — тихо бормочет он. — Как только я его озвучу, крот не сможет не сообщить об этом папаше.

Они с безопасником, кажется, разрабатывают план, как выманить шпиона. Похоже, они собираются временно что-то сделать с интернетом — не совсем понимаю, но женщина на другом конце говорит о перехвате сообщений, если только человек не спустится на улицу. Есть запасной план на случай, если кто-то будет звонить или писать с улицы во время перерыва.

Какой бы ни была задумка, Прохору она нравится. Как обычно, его одобрение выражается в том, что он чуть смягчает свою резкость.

Может, это странная ясность полусна, но, работая с ним так близко и встретив его отца, я начинаю понимать его по-новому, за пределами той маски, что он показывает миру. Я вижу человека, который с трудом доверяет. Он считает себя злодеем. Возможно, так он выжил.

Его мать ему солгала. Потенциальный шпион в команде повергает его в смятение. А я что делаю? Устраиваю самый большой обман из всех.

Я должна рассказать ему правду, пока всё не зашло слишком далеко. Пока он сам не догадается. Пока Павел ему не скажет. Это надо остановить. Я поняла это ещё в ресторане, когда он спросил про препятствия между нами. Теперь я уверена ещё больше.

Комок в горле, будто моё тело умоляет меня не делать этого. Как только я расскажу, я его потеряю. И не просто потеряю — он оттолкнёт меня так же яростно, как отвергнет крота, когда найдёт. Но чем дольше это тянется, тем хуже будет — для него.

Здание всё равно обречено. Это неважно. Где-то по пути его благополучие стало для меня важнее всего.

Я крепко зажмуриваюсь, сдерживая слёзы. Боже, что я наделала?

Я расскажу ему после того, как он завершит переговоры. Ему нужно их выиграть. Нужно, чтобы этот план сработал. Это будет для него победой. А потом я всё расскажу.

— Давно пора, — говорит он.

Я ещё сильнее зажмуриваюсь, прогоняя тоску.

— Я знаю, что ты не спишь. — Он берёт мою руку, целует её, затем запястье. Я всё ещё свернулась калачиком рядом, а он целует мою руку выше. Я улыбаюсь сквозь слёзы. Потому что я влюбляюсь в него так сильно, что это безумие.

— Что-о-о? — тяну я. Свободной рукой вытираю глаза, будто стираю сон. Мысль, что это последний раз, когда мы так близко, опустошает меня.

Он продолжает целовать мою руку, поднимаясь выше.

— Ты что, шутишь? — спрашиваю я.

Он целует внутреннюю сторону плеча, кожа там невероятно чувствительна под лёгкой щетиной его щёк.

— Продолжай, — говорю я.

Он ворчит и целует мягкую складку кожи, где рука переходит в грудь.

— Ты ждал, пока я проснусь? — спрашиваю я.

— Да. Хочешь, чтобы я тебя разбудил? — отвечает он. — Знаешь, я думал об этом. У меня было три весьма пикантных идеи, как тебя разбудить.

— Насколько пикантных? — шепчу я.

— Возмутительно пикантных, — говорит он. — Я ведь не хороший человек, если помнишь.

— Хочу знать, — говорю я. — Все три.

— Всему своё время. — Он целует мягкую кожу спереди, под мышкой. — Это недооценённое место на тебе.

— Иди сюда. — Я хватаю его за волосы, пытаясь оттащить от этой не самой изящной части тела, которую он объявил недооценённой, но он остаётся и целует ещё раз.

— Я не знала, что мои части тела оцениваются, — говорю я. — Есть переоценённые? Мои запястья не так уж хороши? Пальцы ног не оправдывают шумихи?

— Ш-ш-ш.

Я фыркаю. Он снова меня целует, затем перекатывает меня так, что я оказываюсь сверху, лицом к нему, оседлав его. Он переплетает пальцы с моими волосами.

— Всё готово? — спрашиваю я.

— Почти. — Он смотрит мне в глаза, не отводя взгляда. Хватает подол моей майки и медленно тянет вверх, снимая её. Я помогаю, расстёгиваю лифчик, поднимаю руки. — Люблю женщин в униформе, — говорит он.

Майка снята.

Я сижу перед ним, обнажённая по пояс, глядя прямо на него. Он тоже без рубашки, но он ещё более обнажён, потому что только что употребил слово на букву «Л». Не прямо, но частично, и это делает момент напряжённее.

Я отшучиваюсь:

— Подожди пятого дня в этой майке, и ты запоёшь по-другому.

Он не подхватывает шутку. Его серьёзный взгляд говорит, что он чувствует, как между нами происходит что-то большое. Это волнующе, словно обещание и предвкушение.

Я напоминаю себе, что скоро всё закончится. Его пресс напрягается, когда он тянется ко мне, обхватывая мои щёки, целуя губы, затем грудь, где задерживается, целуя так чувственно, что я теряю голову.

Я тянусь вниз и, слегка извернувшись, касаюсь его через спортивные штаны.

— Эта часть тебя не может быть переоценена, — говорю я. — Просто не может.

Я улыбаюсь.

— Боже, — стонет он, — ты должна чаще улыбаться этой колдовской улыбкой.

— Ты считаешь это колдовской улыбкой? — спрашиваю я.

— М-м-м-хм-м, — подтверждает он.

Мне это нравится, ведь я совсем не колдовская. И улыбка не сходит с лица, потому что теперь я чувствую себя такой.

Люди не всегда видят его ясно — необтёсанного медвежонка, одинокого в своём замке, — но он видит их.

Он следит за моим удовольствием, стараясь подарить мне лучшее, потому что считает меня хорошей, достойной этого.

Отчаяние жаркой волной проходит сквозь меня, пока я двигаюсь на нём. Я отчаянно хочу разрядки, моё тело сжимается, руки жадно исследуют каждый сантиметр его тела. И вот я чувствую, как он начинает взрываться, хотя не уверена, потому что сама взрываюсь, удовольствие разрывает меня, словно тысяча тайных, отчаянных фейерверков.