Глава 27

Прохор

— Вон, — указываю я на дверь, поражённый твёрдостью своей руки. — Вон.

Она стоит, моргая. Пойманная.

Единственный человек, который смотрел на меня и видел что-то большее, чем злодей. Или мне так казалось.

— Мне так жаль, — говорит она. — Прохор…

Она продолжает что-то говорить, но шум в ушах заглушает её слова. Как дурак, я впустил её. Думал, она видит во мне что-то хорошее, кого-то, о ком стоит заботиться.

Думал, она видит того, ради кого стоит остаться.

Теперь я хочу сжечь весь мир.

— Уходи, — говорю я.

— Прохор, — говорит она, ломая руки.

Чем дольше она стоит и притворяется, что ей не всё равно, тем больнее. Это никогда не было правдой или реальностью — я просто отчаянно этого хотел.

— Поспеши, — добавляю я. — График выселения и сноса, похоже, ускорился. Дом снесут через три недели.

— Что? — кровь отливает от её лица. — Я думала, у нас девять или десять…

— Уже нет, — заявляю я с внешним спокойствием, которого не чувствую. Внутри я бушую. Я бы разнёс это здание голыми руками, кирпич за кирпичом, если бы мог.

— Пожалуйста, ты не можешь…

— Не могу что? — спрашиваю я. — Ох, дорогая. Я проявляю недостаток эмпатии?

— Понимаю, ты злишься, но мы все окажемся на улице! Это не ты.

— Вот тут ты ошибаешься — это в точности я. — Я снова указываю на дверь. — Сделаем две недели? Или ты уйдёшь?

— Нет, пожалуйста… — Она пятится к двери, умоляя взглядом. Выходит. И я остаюсь один с нашими смятыми мечтами в кулаке.

***

Новость дня: если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, скорее всего, так и есть. Урок, который я усвоил рано, но, похоже, недостаточно хорошо.

Я планировал остаться в городе пару дней, работать с юридической командой и людьми Григория, но я должен уехать. Должен сбежать от этого места.

Через час я на своём самолёте, лечу в Москву, только я и экипаж. Им придётся вернуться за остальными.

Так тому и быть.

Я смотрю в окно, пока мы поднимаемся над облаками, чувствуя облегчение от расстояния между мной и побережьем.

Теперь я чувствую только пустоту.

И холод.

И немного ненависти.

Я ненавижу тот восторг, что испытывал, когда она входила в комнату. Ненавижу удивление, когда она отказалась от ста миллионов. Ненавижу, что считал её свежей и необычной.

Я не ненавижу, что ударил отца ради неё, потому что любой повод ударить отца — хороший, но ненавижу себя за то, как глубоко впитал её нежность после. Думал, это обо мне.

Как дурак. Ненавижу чувствовать себя дураком.

Ненавижу, что это даже не хорошее здание. Неужели оно не могло быть хотя бы величественным? Ведь она, в конце концов, обманывала меня ради него.

Ненавижу, что начал искать вещи с ёжиками, что мне даже начали нравиться ёжики, только потому, что они нравились ей.

Так что вот одно утешение — я могу вернуться к ненависти к ёжикам. Они и правда неприятные, глупые создания с их нелепой шерстью, если это вообще можно назвать шерстью. Что она говорила, что любит в них? Их оптимизм? У них же иглы, чёрт возьми, всегда наготове, чтобы уколоть. Не совсем признак оптимизма.

Ненавижу, что дядя Валера и Людмила Васильевна, возможно, были в курсе. Мне очень не нравится эта мысль. Было ли хоть что-то настоящим? Цветы дяди Валеры в кофейных банках — просто декорации? Их дурацкие встречи по велостоянке? Чушь с фильтром для сброса ворса?

Ненавижу, что заставил архитекторов перепроектировать здание и весь комплекс совершенно неподобающим образом, и когда всё было готово, вместо отвращения к себе я чувствовал радость, представляя, как эти нелепые люди будут счастливы.

Ненавижу, как любил её робкую храбрость. Её стойкость. Страсть. Верность. Чувство юмора.

Ненавижу, что она заставила меня чувствовать себя больше, чем я думал. Будто мы были чем-то большим. Будто я не одинок.

Ненавижу, что она сделала меня счастливым.

На следующий день я в офисе, занимаюсь делами, на которые должен был тратить время, вместо того чтобы возиться с «Т-Групп» и тратить время на Элизу — или как там её зовут.

Никита заходит около трёх, только что с самолёта. У него папки и расписания. Он координировал дела с городскими властями. Я спрашиваю, как прошёл полёт, и он удивлён вопросом. Это не тот вопрос, который я обычно задаю, и, не обманывая себя, я знаю, что хочу выяснить, была ли она на борту.

— Хорошо, — говорит он. — Очень гладко.

Меня бесит, что он не говорит прямо, поэтому я задаю ещё один небрежный вопрос, все ли долетели, шутя, не оставили ли кого.

Наконец я получаю нужную информацию — похоже, Элиза, точнее, Елизавета, «вернулась своим путём».

— Своим путём? — переспрашиваю я.

Он пожимает плечами, это всё, что он знает. Значит, она не полетела корпоративным джетом. Будто это что-то компенсирует.

Я трачу время, представляя, как она ждёт в аэропорту, болтается, как призрак, мечтая о миндальных круассанах. Потому что, если я и знаю о ней что-то, так это то, что она не думает наперёд о еде, вечно появляясь голодной. Однажды я видел, как она ела фрукт из вазы в вестибюле. На что, чёрт возьми, она тратила свои суточные всё это время? Вот что я хотел бы знать.

Заходит моя пиар-команда. Они в восторге от новых событий. Глава группы, женщина по имени Ирина, особенно рада амбициозной программе сохранения и переобучения сотрудников.

— Людей переучивают постоянно, — ворчу я. — Это не такой уж подвиг.

— Но вы никогда этого не делали, — говорит она. — Это неожиданно позитивно. Неожиданное всегда достойно новостей, и раскрутить позитивную историю гораздо проще, чем придавать позитивный оттенок чему-то возмутительно негативному.

Я улыбаюсь, и она выглядит обеспокоенной.

— Не то чтобы у вас всегда были возмутительно негативные вещи для раскрутки.

Перед концом рабочего дня я получаю уведомление от юристов Демьянова, что «МаксГрупп» отметили моё обучение как успешно завершённое.