Глава 24
Я смотрел только на Лизу и наслаждался восхищением, горевшим в ее глазах!
Столько вкусных эмоций!
Я читал их все, словно открытую книгу, которую мы только начали писать вместе. С самого начала, с первых чистых страниц, перечеркнув всю горечь боли, проглоченную нами…
Видел, как она радостно прыгает вокруг меня, в нетерпении подкидывая ногой листья и понимал, что не прогадал, прочитав ее желания. Восторг, излучаемый ею грел меня, словно солнце, лучами-очарования шаря и по моему телу, пробираясь в душу, озаряя удовлетворением от виденного мной.
Улыбка не сходила с ее лица, ноги приплясывали, руки дрожали в возбуждении от созерцаемого.
Она ошибалась, считая красоту вокруг эталоном, идеалом была она – прелестная, изящная в благолепном поклонении природе. Как я мог подумать, что смогу удержать ее в мегаполисе – душном мешке из бетона?! Открытая, мечтательная, окрыленная, она была другой – свободной!
Даже я всегда был скован, будто тисками, рамками, прячущий даже от себя свои собственные чувства, боясь оголить душу. Следя за ней, завидовал ее умению без стеснения выражать свои эмоции, безвозмездно дарить их окружающим. Я так не мог, не умел, не хотел… до встречи с ней…
Когда я зачерствел настолько, что превратился в бездушного монстра?!
Вспомнился первый день нашей встречи с Сергеем, там, в далеком прошлом, в стенах детского дома. Как нам приходилось выживать, переведенными с разных мест в уже сложившийся коллектив, пусть пятилетних, но диких волчат. И мы вместе с ним – чужие, пришлые, были такими же нелюдимыми, колючими, но не настолько жестокими…
Тогда… Все началось в первый день нашего знакомства с местной «стаей». И мы дрались за себя, как могли, стоя спиной друг к другу. Можно подумать, что мальчишки никогда не дерутся! Все и у всех было: «стенка на стенку», но с нашей стороны, этой «стенкой» были только мы вдвоем! И были биты! Куда без этого, когда стояли одни против толпы!
И плакали потом тоже вдвоем, размазывая слезы по грязным лицам, не столько от боли, ведь со временем мы научились терпеть ее, не обращая внимание на бесчисленные синяки и ссадины, сколько от обиды. Именно тогда, после той, самой первой драки, я посчитал слезы слабостью. Любое проявление эмоций было теперь для меня под запретом, все, кроме бесконтрольной ярости, которая сворачивалась тугой пружиной у меня в груди, готовой вырваться наружу в любой момент, затопив все вокруг своей злостью.
Нас проверяли на прочность месяцами, монотонно изводя, долбили в одну и ту же точку, но мы продолжали стойко встречать удары, получая синяки, научились проглатывать обиду, признавая поражение, но продолжали стоять спиной к спине и давать отпор. Все точно так, день за днем и до первой победы.
И даже после нее оба съели свои эмоции, сдержав внутри, не показывая даже друг другу свою радость от первого, заслуженного триумфа…
А к ярости прибавилось бешенство, как пикантная приправа для моего зверя. Так я стал называть свои эмоции, сдерживая их, что стало для меня огромной ошибкой, потому что внутренний монстр теперь рос, как на дрожжах, питаясь ими.
Мы стали злее…
Войдя во взрослую жизнь – жестче проявляя свою жестокость. Точно также, стоя спинами друг к другу, начали выгрызать себе дорогу в столице. Рвали за себя зубами, в кровь, раздирая недругов на куски, а предателей жгли своей ненавистью до пепла забвения. Здесь появились новые «стаи», но привыкшие, мы легко расправлялись с ними, теперь сильные, циничные, не давая никому даже шанса на повторный бросок.
Спустя годы, я научился жить со своим зверем, принял его, а он, в свою очередь, признал Лизу.
Я научился делиться с ней своими эмоциями, не оголяясь, просто смотря на нее… Слов было не нужно! Такая нежная, впечатлительная, она все читала по моим глазам.
– Чей это? – врывается она в мои мысли глотком свежего осеннего воздуха.
– Наш… Я хочу, чтобы ты всегда рассказывала мне о погоде!
Вместо ответа слышу смех. Заразительный, счастливый, переполненный благодарностью, и я улыбаюсь в ответ, не скрывая перед ней своих чувств. Открытый, без панциря равнодушия и, характерной для меня, брони холодной бесчувственности.
Захожу в дом, смотря на него ее глазами…
***
Викторианский стиль преобладает в интерьере. Меблировка комнат, отделка натуральным деревом, дорогой, со вкусом подобранный текстиль – все так нравилось мне!
Как только мы зашли в большие, парадные двери, дом вдохнул. Полным, глубоким глотком воздуха, вобрав в себя наши эмоции… И принял нас, шумно выдохнув, затопив новыми ароматами счастья мое сознание.
Он был полной противоположностью современному пентхаусу, который мы занимали в столице. Более уютный, полный домашнего тепла, которое отражалось от деревянных стен, пропитанный своей историей, которую я обязательно придумаю и как-нибудь расскажу своему Зверю.
Дом поражал чистотой, и своей идеальностью. Безупречностью для меня. Все это выглядело как мечта!
Имеющий не так много комнат, удивляющий своей компактностью, имел четкое разделение на общие комнаты и территорию обслуживающего персонала. Уединенность – то, чего мне так не хватало в нашей квартире здесь была первостепенной, в избытке. Я уже представляла, как выхожу на кухню ночью, почти голой, накинув на плечи только сашину рубашку, за стаканом сока, что ему крайне понравится. Вспоминая бесчисленные дни, когда ему приходилось прикрывать меня своим телом, скрывая от неожиданно вошедших в квартиру, я многозначительно улыбнулась.
Моя улыбка была мгновенно перехвачена его цепким взглядом и отзеркалена его, полной обещаний.
Поднимаясь на второй этаж, обходя спальни, заметила отсутствие детской. Даже намека на будущее не было. Интерьер, подобранный идеально, рубил на корню мои мечты, не оставляя шанса бушующему воображению. Я не замечала в этом какого-то особенного знака или подтекста, но неприятное чувство тоски вновь кольнуло глубоко внутри, от понимания, что Саша не видит места новой жизни. Снова увидела, что ребенок что-то совершенно чужеродное этому дому, не вписывающееся в его идеальную безупречность.
Равно, как я никогда не подходила такому идеальному внешне мужчине, и дьявольски черному монстру, живущему глубоко внутри него. Я всегда была между ними, где-то в безликой середине…
Выхожу на террасу большой, хозяйской спальни, распахивая настежь двойные балконные двери, подхожу к белым мраморным перилам, перламутром переливающимся на осеннем запоздалом солнце.
Красиво!
Окидывая взглядом разросшийся парк, поражена зародившейся во мне меланхолии. Чувствую крепкие руки, обнимающие меня сзади за талию, прикрывающее спину тело, защищающее от несильного сквозняка. Тоскую, от невозможности рассказать ему о своей тайне. Потому, что боюсь… Страшусь его неготовности, неприятию.
– Всегда хотела спросить, как в твоей жизни появилась баба Маша?
Мужчина за моей спиной задумчиво хмыкнул, ближе прижав меня к себе…
– Ты познакомился с ней еще в детском доме?
– Нет. Ошибаешься. Я увидел ее лет пятнадцать назад, просящей милостыню у перехода…
Я не перебивала, затаив дыхание, боясь спугнуть неожиданную откровенность.
– Совершенно случайно, впервые за долгие годы, вынужденно спустившись в метро, увидел ее. Ранее не обращал внимания на попрошаек, а тут – словно приклеился взглядом к поникшей фигурке. Она стыдливо прятала глаза под огромной красной, связанной своими руками, шерстяной шапкой. Молчала, когда все вокруг нее галдели от просьб, рассказывая о своей трудной судьбе, протягивая руки. А она стояла. Пряча взгляд, заламывая руки, кутаясь в заношенное серое пальтишко.
– У нее нет семьи?
– Как ни странно для меня, родственники у нее есть, есть дети и даже внуки, но она была также одинока, как и я. Сирота при живой семье, брошенная подыхать, задыхаясь от своей ненужности! Я смотрел на нее, а она не глядела на меня, боясь разглядеть в моих глазах жалость. Но она не знала, что у зверя ее нет… В ней я увидел тогда себя, до крайности одинокого, не знающего сочувствия к себе.
– И как же она переехала к тебе?
– Она пожалела меня, представляешь?! Меня, стоявшего перед ней в дорогущем костюме, пальто, стоявшем, как отобранная у нее детьми, двухкомнатная квартира, циничного богача – проклятого нищего, без семьи, безумного, многоликого отшельника.
– А они, ее родственники, за столько лет вспомнили о ней?
– На удивление – нет. Но, в отличие от них, она помнит. И в этом – ее слабость. Мария Захаровна – стала частью моей жизни, заняв в ней полноценное, заслуженное место. Поразив меня своей заботой, вниманием, она стала моей жизненной необходимостью.
– Я знаю, – засмеялась я, вспомнив утреннюю пасту «Карбонара».
– Маленькая, дело не только в еде, – хохотал я, поняв лукавую улыбку, намеком, поразившую меня в самое сердце.
– А меня, меня – ты подобрал тогда из жалости? – нерешительно спросила я.
Молчит. Только сильнее прижимая меня к своему телу.
– Не знаю. Мой зверь учуял твой запах. Тогда, даже не замечая, я почувствовал тебя, впервые, за долгие годы, эмоции разрезали меня пополам, больно, до рези скручивая мои внутренности от переизбытка чувств. Я задохнулся от новых ощущений, не мог сделать и глотка воздуха, но ты вдохнула за меня… И я почувствовал это, ощутив, рванувшись в сторону от прошившего все тело чужеродного вдоха. А выйдя на улицу, не смог уехать, зная, что ты там, дышишь одна, за нас двоих, давясь страхом…
– Не понравилась?
– Нет, – честно признался я. – Но я был сражен твоей отвагой, блеском глаз, безрассудностью, покорившей меня. Наверное, все это время я выбирал себе не картинку, а живую, полную тепла девушку, которая сможет приручить меня и моего зверя…
Хотела спросить, смогла ли я это сделать. Этот вопрос, вертелся у меня на языке, соблазняя, искушая, но не открыла рот, сомкнув губы, оставив этот непрозвучавший ответ только между нами.
Он ждал моего вопроса и был удивлен его отсутствием. Я видела это в его глазах, развернувшись в его руках, крепко обняв, но была не готова к нему…
Провела руками вверх, по его спине, зарываясь пальцами в короткий ежик на затылке, притягивая голову к себе, прикоснулась губами к его губам, нежно, делясь своими эмоциями, в порыве чувств, переполненная благодарностью. И он, принимая ее, позволяет мне вести, приоткрывая рот, игриво лизнув меня кончиком языка. Прикусываю его нижнюю губу, тут же зализывая ее, как он любит, как хочу я…
Только сейчас понимаю, что не секс правит нами! Мы не рабы эйфории. Поцелуй может быть не огоньком страсти, а отражением наших переживаний.
– Люблю тебя… – впервые шепчу ему, делясь знанием вслух, прочувствовав это, осознав, безоговорочно приняв и открыто признав свои чувства.
И он, в ответ, перехватывает инициативу на себя, властно целуя, врываясь языком в мой рот, безгранично владея мной, повелевая. Прикусывает, влажно посасывая, проходясь губами, словно током, по моим губам, покалывая, спаивая их вместе, не давая мне шанса забрать сказанные слова назад.