Глава 8

Ночь прошла тревожно. Дремала урывками, маясь то от ноющей боли в плече, то от шума ветра за окном. Всё надеялась услышать шаги Верного и его напарника. Даже широкая кровать с мягкой периной и толстым одеялом не радовала. Лежала на ней лишь потому, что нужно было отдыхать, но сознание сопротивлялось погружению в сон. А ведь так мечтала выспаться в таких условиях…

С нами в комнате спал Романтик. Остальные — в другой, сменяясь на дозоре. Поначалу доносились стенания сумасшедшей бабки, но после полуночи она вдруг замолкла. Это насторожило ещё больше. Мне с трудом верилось, что Марфа просто уснула. Других вариантов, чем она могла заниматься в каморке, не было. «Не померла же она там, да?» — мелькнула тревожная мысль.

Ната нервничала весь вечер. Ночью, кажется, тоже спала плохо, что ей несвойственно. Мне чудилось, будто она то и дело поглядывает в сторону каморки, о чём‑то напряжённо думая. Может, я просто придумываю. Она ведь такая трусиха.

Романтик тоже спал беспокойно. Наверное, его обижало, что его приставили охранять нас. По крайней мере, выглядел он хмурым. Перед сном я попыталась его разговорить, но тщетно: мой юный друг не был настроен на беседу.

Мне пришлось извернуться, чтобы взглянуть на наручные часы парня. Удивительно: край в упадке, а наши мужчины экипированы не только добротной одеждой, но и техникой, оружием. Откуда у них всё это? И почему я только сейчас обратила на это внимание?

Ладно, при первой возможности попробую что‑нибудь разузнать.

А пока… Рассвет. Можно вставать.

Тихо, чтобы не потревожить чуткий сон Наты (она уснула совсем недавно), я выбралась из‑под тёплого одеяла и на цыпочках прокралась к двери, прихватив обувь.

В соседней комнате натянула кеды и вышла на крыльцо. Мужчины уже встали: Забияка с Колким что‑то делали во дворе. Остальных не было видно.

Задрав голову, я посмотрела на неприветливое серое небо. Теперь оно было прикрыто лёгкой дымкой облаков и уже не казалось таким низким. По словам наших ступников, весна постепенно вступает в права. Мне хотелось верить, что скоро я увижу ясное голубое небо и жаркое солнце.

Нам повезло: в одном из дворов оказался колодец. Ещё с вечера принесли пару вёдер воды, так что можно было умыться — правда, только в холодной. «Что ж, буду закалять организм», — подумала я.

Подойдя к ведру, я уже хотела зачерпнуть воду, но вспомнила, что не взяла полотенце. Развернулась к дому, но краем глаза уловила непонятный красноватый отблеск на воде. На мгновение показалось, что из водной толщи сверкнули чьи‑то страшные глаза.

И тут, словно удар под дых, на меня нахлынуло воспоминание…

Майя радовалась долгожданной весне. Она буквально летала по парку, подбегая чуть ли не к каждому кусту, чтобы полюбоваться молоденькими листочками. А как кружила вокруг лужиц с нарциссами!

Я откровенно любовалась своей малышкой и почти на каждом шагу делала снимки.

— Мама! Ты только представь, что мой папа найдётся и придёт к нам с огромными букетами тюльпанов и нарциссов! А может, и белых роз. Каким он будет красивым в этот момент! А мы — какими счастливыми! — щебетала моя дочурка.

Я отложила телефон, присела перед ней на корточки и взяла её за руки. Заглянула в глаза серьёзно, но мягко сказала:

— Маюш, твой папа уже нашёлся. Помнишь? Он часто приходит к тебе, хочет подружиться, а ты строишь из себя снежную королеву.

Дочка насупилась, упрямо поджала губы.

— Нет! Это не он! — топнула ногой.

— Ну хватит вредничать. Он старается тебе понравиться.

— Не старается! Он даже ни разу не подарил нам ни одного цветка. А на Восьмое марта? Притащил только того страшного зайца! Как он, такой большой, не может понять, что розовых зайцев не существует?

— Это же игрушка.

— И что? Он даже не потрудился узнать, что мне нравится! — стояла на своём дочурка.

— Но и ты не стремишься узнать его. В начале месяца отказалась поздравлять его с днём рождения.

— А зачем, если он праздновал его не с нами?

— Маюш, дай ему шанс, — попросила я, зная, что Семёнов явится сегодня.

— Не хочу, — тихо всхлипнула она. — Я мечтала о другом. Чтобы он был большим и сильным. Чтобы носил нас на руках. Чтобы подкидывал меня и без проблем ловил, называя принцессой. А он? Ему даже не нравится моё имя!

Что на это сказать? Я прижала её к себе, погладила по волосам.

— Прости, Маюш. Я бы хотела для тебя самого лучшего папу во вселенной, но вот такой он у тебя. Антон неплохой, просто немного не соответствует твоим ожиданиям, — с трудом проглотив ком в горле, тихо сказала я.

— Хочу другого! — горько зарыдала моя малышка.

— Тогда давай поищем? Вдруг нам повезёт? — предложила я, выжав из себя улыбку.

Майя задумалась, отрицательно мотнула головой, шмыгнув носом.

— Подумать надо, — сипло произнесла она.

— Пойдём есть пирожные? — решила я отвлечь её.

— Да! А потом — в питомник, смотреть котика! — тут же выдвинула она свой любимый ультиматум.

— Нет. Котика ты у меня не выпросишь, — твёрдо ответила я.

— Эх, всё же попытаться стоило, — философски заметила дочка. — Пойдём в кафе, пока Антон не заявился.

Майя упорно отказывалась называть Семёнова «папой» или «отцом» — только по имени или фамилии. Его невесту, Анжелику, она категорически не замечала. Как бы та ни улыбалась и ни старалась подлизываться — всё напрасно. «В кого она только такая упрямая?» — мысленно вздохнула я.

Взявшись за руки, мы пошли по аллеям, обсуждая, как проведём остаток дня. Я вспомнила, как год назад мы шли той же дорогой. Майя тогда прыгала через трещины в асфальте и смеялась:— Мама, смотри, я как супергерой!

А я шутила:— Только не взлетай, а то поймают и заставят спасать мир.

Сейчас она снова прыгала — но уже не от радости.

Нам оставалось только перейти дорогу, чтобы попасть в наше любимое кафе. Мы остановились на светофоре. Майя с интересом разглядывала проезжающие машины. Я полезла за телефоном — он зазвонил в самый неподходящий момент, — но руку дочери не отпустила. Негромко ворчала, доставая гаджет.

Сначала я не поняла, что случилось. Только почувствовала, как дочка дёрнулась, будто пытаясь высвободить руку. Я машинально сжала пальцы, но не успела: словно в замедленной съёмке, я увидела, как кто‑то выхватил Майю у меня и безжалостно швырнул на проезжую часть.

Её крик разорвал моё сознание. Сердце провалилось в пустоту. В ушах зазвенела тишина, хотя вокруг, наверное, визжали тормоза. Кожа покрылась ледяным потом, а в горле встал ком, от которого невозможно было избавиться — как будто сама природа запрещала мне дышать, пока Майя там, на асфальте…

Я рванулась к ней, но не успела.

«Это я виновата. Я отвлёклась на телефон. Я не удержала её руку. Если бы не этот звонок — всё было бы иначе».

Мысли метались, как птицы в клетке, но ни одна не могла изменить то, что уже случилось. Кто‑то попытался оттолкнуть меня, но я оказалась быстрее.

Видя, как Майя падает на асфальт прямо под колёса автобуса, я успела подумать лишь одно:«Мы будем вместе — даже там…»

Жаль, что моя малышка так мало пожила…

Я вынырнула из воспоминаний, давясь своим криком и чувствуя, как обжигающие слёзы катятся по щекам. Каждая слезинка оставляла на коже ледяной след, будто крохотные осколки стекла скользили вниз, к подбородку. Рухнув на колени, пыталась сделать хотя бы один нормальный вдох, но не получалось. Горло сдавил болезненный спазм — оно сжалось в тугой узел, перекрывая доступ воздуху. В груди нарастало давление, словно кто‑то медленно сжимал её железными тисками. Я продолжала выть, подобно смертельно раненому зверю, и этот звук вырывался из меня не как голос, а как вибрация разорванных внутренностей.

Зачем дышать? Зачем существовать, если её больше нет? Если Майя… Моя Майя…

Да и нужен ли мне этот воздух? Зачем? Зачем мне делать очередной вдох, если Майи нет? Моей дочери нет! Нет! Её нет!

Как же так? Почему? Почему? Почему?..

Кто‑то подбежал ко мне и пытался дозваться, тормошил за плечи. Руки, касавшиеся меня, казались чужими, лишними — они вторгались в моё личное пространство, где сейчас существовала только боль. Я ощущала их прикосновения как электрические разряды, но они не могли пробиться сквозь толщу отчаяния. Кто‑то рычал гневно, но слова растворялись в шуме крови, пульсировавшей в ушах. Я не реагировала. Выла, раскачиваясь из стороны в сторону, и зачем‑то старалась зарыться пальцами в асфальт. Ногти ломались, кожа на кончиках пальцев трескалась, однако боли я не чувствовала. Всё заглушала другая боль — та, что рвала изнутри, раздирая сердце на куски. Хотя кто‑то кричал мне что‑то о крови и ещё о чём‑то…

Всё равно.Всё неважно.Уже ничего неважно.

Бороться больше нет причин. Поняв это, я стала заваливаться на бок, желая только отключиться и перестать существовать. В какой‑то степени это даже получилось: сознание померкло, и я погрузилась в чёрную пустоту — густую, вязкую, как смола. В ней не было ни звуков, ни образов, ни времени. Только тишина. Только покой.

Очнулась я, лёжа на кровати. Нехотя приоткрыв веки, почувствовала, как слёзы новым беззвучным потоком потекли по лицу. Они стекали по вискам, затекали в уши, оставляли солёный привкус на губах. Я уткнулась в подушку, что есть силы закусив её угол. Ткань набивки впивалась в дёсны, но это не приносило облегчения. Не помогло. Тихонько завыла. Тело начал бить озноб — мелкие судороги пробегали по мышцам, заставляя их сжиматься и разжиматься в хаотичном ритме. Кожа покрылась мурашками, будто тысячи крошечных иголок впивались в неё.

Не хочу! Не хочу дышать и существовать. Не хочу!

Завыла, давясь воздухом и царапая наволочку. Пальцы непроизвольно сжимались, комкая ткань, словно пытались вырвать из неё хоть каплю тишины, хоть каплю покоя.

А‑а‑а‑а!

Небо! Как ты могло допустить это?!Сердце, какое право ты имеешь биться без неё?!Почему?Не хочу!Сердце, остановись!

— Лия! Лия! Успокойся, пожалуйста. Ну что такое? Что? Скажи? — с боем ворвался в моё сознание голос Романтика.

Как давно он здесь? Почему ребёнка допустили до раненого зверя? Уберите его! От его жалости ещё хуже. Его глаза, полные сострадания, режут хуже ножа.

Моя Майя… Она никогда не отпразднует своё восемнадцатилетие. Никогда не пойдёт на свидание. Она даже в первый класс не успела пойти… Моя Майя… Майя моя.

Почему именно она? Почему не я? Я бы отдала всё — свою жизнь, своё дыхание, своё сердце — лишь бы она была жива.

А‑а‑а‑а‑а!..

Сердце, умоляю, остановись!

— Лия! Лия!!

Я не Лия. Алика я, но это уже неважно, ведь я умерла там, вместе с…

— Ну, Лия! — всё не унимался парень. К нему присоединилась и Ната, что‑то недовольно говоря то мне, то ему.

Им доставляет наслаждение смотреть на мою агонию? Или они просто не понимают, что любая попытка помочь — это как посыпать солью открытую рану?

— Уйди, — смогла выдавить я не своим голосом, обращаясь только к парню: блондинка мне была безразлична.

Романтик не послушался. Его беспомощность была осязаема — я чувствовала её как тяжёлую ауру, окутывающую нас обоих. В другой ситуации я обязательно бы отреагировала, постаралась бы поддержать, но не сейчас. Сейчас во мне не осталось ни сочувствия, ни сил, ни желания жить.

Вгрызлась сильнее в подушку, пальцами вцепившись в неё же. Ткань хрустела под ногтями, но я не замечала этого. Завыла вновь… Кажется, сознание вновь начало уплывать в темноту, но в какой‑то момент поймало новый голос. Я попыталась зацепиться за его звучание. Зачем? Не знаю. Просто он звучал спокойно и уверенно — это понравилось, и он единственный в этой реальности был дорог мне.

Романтик отошёл от меня. Блондинку явно выгнали — вон как возмущается. Зачем я за всё это цепляюсь? Почему замечаю такие мелочи, когда мир уже рухнул?

В следующее мгновение почувствовала укол в бедро. Резкая, короткая боль пронзила кожу, но она была ничтожна по сравнению с той, что жила внутри.

Всхлипнула, мысленно послала всех в дальние дали. Дайте спокойно сдохнуть, а…

Постепенно начала успокаиваться и затихать. Всхлипы перестали вырываться из груди. Воздух, пусть с трудом, но легче стал поступать в лёгкие. Только слёзы всё продолжали бежать из глаз — они текли беззвучно, без рыданий, словно река, вышедшая из берегов и медленно затопляющая всё вокруг.

Каждая секунда длилась для меня вечностью. Я всё мысленно просила об одном и том же: «Забери меня. Забери туда, где она. Пусть я буду рядом с ней, пусть даже тенью, призраком, но рядом…» Но мироздание не услышало меня. Даже сознание осталось при мне. Жаль.

Каким‑то десятым чувством ощутила, как кто‑то лёг рядом — непозволительно близко. Внутри поднялась такая волна протеста, но тут же рухнула. Какая разница, кто такой наглый? Пусть это даже будет Толковый с его больным интересом ко мне. Безразлично. Всё равно осталась только оболочка от меня.

Горячие слёзы так и бежали вниз на подушку, зато пальцы рук ослабли. Судорожно вздохнув, я прикрыла веки. Почувствовала, как кто‑то начал гладить меня по голове — от этого стало хуже. Так и хотелось закричать, что я не заслуживаю утешений и жалости, но из меня могли вырываться только приглушённые всхлипы.

— Твои слёзы — нож по сердцу, — прозвучал голос Верного над ухом.

Так это он закрыл меня собою от всего мира, словно хотел уберечь, спасти. Вот только поздно. Поздно он появился в моей жизни. Слишком поздно. Однако махонькая часть моей души всё равно встрепенулась на его присутствие, захотела повернуться к нему и уткнуться носом в его шею. Может, если я прижмусь к нему, то почувствую хоть каплю тепла? Хоть каплю жизни? Жаль, что та частичка была ничтожно мала — я осталась неподвижной, если не считать судорожных всхлипов и слёз.

— Не молчи. Скажи, что вспомнила, — попросил он мне в волосы. — Прошу. Я должен знать, как помочь тебе.

Я нехотя и с трудом едва заметно мотнула головой — и то только для того, чтобы показать, что помощь мне уже не нужна. Нет помощи от смерти. Нет спасения от пустоты, которая теперь — я.

Больше он не нарушал нашего тяжёлого безмолвия. Лежал рядом, защищая и гладя по волосам. С одной стороны, хотелось прогнать его. С другой — его присутствие успокаивало лучше любого успокоительного. Почему? Почему именно он? Почему его тепло пробивается сквозь лёд, сковавший моё сердце? Да и кто я такая, чтобы приказывать и что‑то требовать?

В голове мелькали кадры моей прежней жизни. Я вспомнила, наверное, всё. Естественно, самым ярким воспоминанием был последний день моей жизни… Тот день, когда я держала её за руку и обещала, что всё будет хорошо. Тот день, когда я потеряла всё.

Время шло, я так и продолжала лежать полуживой оболочкой. Краем слуха отмечала, что кто‑то приходил; доносились обрывки тихих фраз, но в их суть я не вникала; кто‑то уходил. Я всё ждала, когда уйдёт Верный. Не уходил. Даже ни разу не прервался — так и гладил, так и закрывал от остального мира. Его ладонь на моей спине ощущалась как единственное тёплое пятно во вселенной, но это тепло только усиливало внутреннюю дрожь.

Слёзы не прекратились, но стали беззвучными, совершенно тихими. Они стекали по вискам, затекали за уши, оставляли на коже липкий холодный след. Сердце больше не вырывалось из груди в желании прекратить своё существование, но каждый удар отдавался тупой болью где‑то под рёбрами, будто кто‑то методично вдавливал туда раскалённую иглу. Я просто лежала — то с прикрытыми веками, то бессмысленно глядя в стену. В глазах рябило от узора на обоях, он расплывался, сливался в одно серое пятно. Кажется, в какой‑то момент даже задремала, спасибо небесам, что без сновидений. Просто отключилась — и вновь через какое‑то время включилась.

Наверное, мне опять вкололи успокоительное: истерить не хотелось, а вот слёзы потекли новым бесшумным потоком. Они катились по щекам, скапливались в уголках губ — солёные, горькие, они обжигали пересохшую кожу. Язык прилип к нёбу, во рту стоял металлический привкус усталости.

Несмотря на туман и какой‑то нездоровый хмель в голове, я начала анализировать. Всё никак не могла понять, как я выжила и очутилась здесь. И здесь — это где? Правда, интерес этот был вялым, непонятная нестыковка, которую не хотелось уточнять. Мелькнула даже мысль, что все мои воспоминания — ложь: ведь не было в них военных действий в моей стране, да и не существовало у нас там псоглавцев. По крайней мере, я о таких никогда не слышала.

В очередной раз провалившись в темноту, кажется, даже там продолжила анализировать. Ничего не получалось, не сходилось. Я не помнила предсмертную боль, но отчётливо в памяти отпечатался момент моего падения — ощущение пустоты в животе, когда земля уходит из‑под ног, и холодный ветер, бьющий в лицо.

«Не получается, Маюш. Одни нестыковки. Я должна быть рядом с тобою, а не понятно где»,— мысленно обратилась я к дочке.

— Верн, нам пора, — разбудил меня приглушённый голос Прыткого, в котором отчётливо звучали сочувствие и тревога.

Я вздрогнула, разлепив веки. Свет резанул по глазам, заставив их слезиться ещё сильнее. Ресницы слиплись от высохших слёз, веки казались тяжёлыми, будто свинцовыми. Однако не пошевелилась. Жалость мужчины мне была неприятна — она ощущалась как шершавая ткань, царапающая изнутри. Я готова терпеть присутствие только Верного, но и от него избавлюсь с удовольствием: может, без него легче будет договориться со своим сердцем, которое из последних сил цепляется за него?

— Пусть Тихоня меня заменит, — твёрдо, но тихо отозвался мой защитник.

— Он уже ушёл.

— Иди, — скрипнула я едва слышно. — Иди.

— Нет, — категорически не согласился он. — Колкий пусть тогда идёт. Я останусь здесь.

— Это наша работа, брат. Ей здесь ничего не угрожает. Сделаем свою работу и вернёмся. Она как раз отдохнёт, — проявил настойчивость Прыткий.Это он правильно.

— Иди. Я буду спать, — проскрипела я, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь одежду, разливается по коже, но не согревает душу.Не заслужила я его.

Верный колебался, но всё же сдался. Обжёг мой висок горячим дыханием, прижался к нему губами. Губы оставили на коже влажный след, от которого по шее пробежали мурашки. Обнял так крепко, что слёзы опять покатились из глаз, а в груди что‑то сжалось, будто пытаясь вырваться наружу.

Почему же ты такой хороший?

— Я вернусь, — пообещал он на прощание.

Я лишь слабо кивнула, глотая ком в горле. Язык будто распух, мешал говорить.Я бы тоже хотела вернуться в прошлое, к моей доченьке.

Прислушивалась к звучанию их шагов и мысленно считала их. Каждый удар подошв по полу отдавался в висках, словно отсчитывая секунды моей разлуки.

Ушёл.

Судорожно выдохнув, повернулась на другой бок. Затуманенным взором посмотрела на дверной проём. Пусто. Кожа на месте его объятий ещё хранила тепло, но оно быстро таяло, оставляя после себя лишь холод.

«Береги себя»,— попросила его, проваливаясь в очередной раз в вязкую темноту сна, где даже дыхание становилось тяжёлым, а каждый вдох требовал усилий.

***

Новый день начался с криков Натальи. Я с трудом открыла глаза, проморгалась, возвращаясь в реальность. Ощутила каждой ослабленной клеточкой — жива.Какая досада.

Кряхтя, села, свесив ноги. Если бы не острая необходимость дойти до уборной, осталась бы лежать без движения. Пришлось вставать, переставлять ноги, будто они налились свинцом. В висках стучало, а во рту стоял металлический привкус — словно я всю ночь жевала ржавые гвозди.

День выдался на редкость светлым. Яркий свет заставил зажмуриться; непривычно ясное небо с лёгкой дымкой облаков на горизонте. Жёлтое солнце казалось меньше, чем обычно. Почему? Неважно.

Ещё утром ветер шептал в ветвях — неслышно, но настойчиво, будто предупреждал. Но кто прислушивается к шёпоту ветра?

Оглядевшись, я заметила Наталью — та яростно спорила с Забиякой. Она стукнула кулаком по столу, но тут же спрятала руку за спину, будто испугавшись своей резкости. Его лицо было непривычно мрачным. Слова вырывались сквозь стиснутые зубы, а желваки пульсировали, будто отсчитывали удары невидимого метронома. На мгновение мне показалось, что он готов ударить её, но он лишь сжал кулаки, цедя слова сквозь зубы.

Я не вслушивалась в их перепалку — это их дело. Да и мысли мои путались, словно ватные комки в голове.

Медленно двинулась к деревянной будке уличного туалета. Каждый шаг отнимал последние силы. Периферийное зрение плыло, и края предметов растворялись в дымке. По пути бросила взгляд на ведро с водой, но не решилась подойти: вдруг перед глазами вновь вспыхнут кроваво‑красные блики как вчера? Нет, лучше не рисковать.

Показалось, что воздух сгустился, став тяжёлым, как перед грозой.

Парочка продолжала спорить. В стороне от них хлопотал Романтик. Заметив меня, он улыбнулся и кивнул, но в его глазах читалась тревога. Его улыбка дрогнула, когда он встретил мой взгляд, и он быстро опустил глаза. Я ответила равнодушием. Дружелюбничать не хотелось.

Посетив отхожее место, я вымыла руки под рукомойником, что висел в паре шагов от туалета. Ледяная вода обожгла руки, кожа на которых тут же покраснела. Увы, ни полотенца, ни какого‑либо куска ткани не нашла, чтобы вытереть руки, а возвращаться в дом — лень.

Повернувшись к двору лицом, я, словно потерянная, огляделась по сторонам. Всё никак не могла понять, как я здесь оказалась. И, главное, «здесь» — это где?

«Где все остальные?» — вяло пронеслось в голове, скорее по инерции, чем от настоящего интереса. Вздохнула. А не всё ли равно, где они? Лишь бы Верный поскорее вернулся. Зачем — это уже второй вопрос. Просто было ощущение, что рядом с ним дышаться будет легче…

Я добрела до поваленного бревна у калитки и без сил опустилась на него. Чувствовала себя дряхлой старухой. Марфа по сравнению со мной — настоящий живчик.

— Да покормим мы её! — рявкнул Забияка.

Я перевела на него взгляд, чувствуя лёгкий интерес к происходящему. Всё же такое поведение ему не свойственно.

— Вот сейчас и покорми! — не унималась Наталья. Её настойчивость казалась чрезмерной — будто она не просто проявляет заботу по отношению к старухе, а… провоцирует своего любовника? Но на что?

— Да ты достала! Только и разговоров сегодня о ней. С чего вдруг такая забота? Ты о своей подруге так не печёшься!

— А что ей будет? Она молодая. Вон, уже греется под полуденным солнцем.

Я тихо хмыкнула. Наталья в своём репертуаре. Странно, что она так переживает о посторонней старухе. Мы не были подругами — даже не были знакомы до… до попадания сюда.

Забияка раздражённо махнул рукой, признавая своё поражение в этом споре. Взял у Романтика миску с кашей и направился к сараю, где, видимо, держали Марфу. Открыл дверь. Старуха будто ждала этого момента, но вместо благодарности уставилась на меня злым, пронзительным взглядом. В её взгляде не было слабости — только холодная ярость. Как у зверя, загнанного в угол, но готового кусаться до конца. Её сморщенные губы зашевелились, словно она шептала проклятия.

Почему она смотрит на меня так, словно я украла что‑то важное? Но что?

— Держи, бабка! — бросил Забияка, всучивая ей миску.

Она машинально схватила её, не отрывая от меня взгляда, продолжая что‑то бормотать. Затем оскалилась — жутко, почти кровожадно.

Что‑то внутри меня дрогнуло от её странного внимания. При этом она вовсе не выглядела измученной или подавленной — лишь злой и настороженной. Удивительно, что Забияка этого не замечал. Он раздражался слишком легко — словно искал повод выплеснуть злость, лишь бы не думать о чём‑то другом. Вручив старухе еду, он тут же отвлёкся на свою любовницу. Мне даже показалось, что она нарочно его позвала. Зачем?

С трудом я перевела взгляд на Наталью. Она казалась взбудораженной: рычала на мужчину, но при этом искоса поглядывала на меня, будто с опаской. Боится заразиться моей агонией? Напрасно.

И всё‑таки почему я очнулась рядом с ней?

Тишина, вдруг резко наступившая, была слишком тяжёлой, чтобы быть естественной. А в следующее мгновение внезапно налетел вихрь — такой мощный, что я не успела даже вздрогнуть, как он подхватил меня.

«Разве такое бывает?» — мелькнуло в голове, но сопротивляться и высвободиться из взбунтовавшейся стихии не получилось.

Меня кидало из стороны в сторону в эпицентре воронки и уносило куда‑то. Успела только заметить, как Романтик бросился за мной, но разве человек может догнать ветер? Нет. А потом всё так закрутилось, завертелось, что рассмотреть хоть что‑то не было никакой возможности.

Ветер рвал одежду, будто пытался содрать её с тела. Шум нарастал — не просто гул, а низкий, вибрирующий рёв, от которого дрожали кости. Мир превратился в калейдоскоп размытых линий: зелень, синева, жёлтое пятно солнца — всё смешалось в безумный вихрь.

Я попыталась ухватиться за что‑то, но пальцы скользили по пустоте. В ушах стоял звон, а перед глазами мелькали обрывки образов: лицо Романтика, искажённое ужасом; жёлтое солнце, превратившееся в размытое пятно; чёрная тень, скользящая по краю зрения.

«Ну вот теперь я точно отойду в мир иной», — подумала я безразлично.

Последнее, что я ощутила перед падением, — ледяной холод, проникающий в каждую клеточку тела. Затем тьма накрыла меня, как тяжёлое одеяло, и сознание погасло.

***

— Чёрт! Ай! — очнулась я с воплем: боль, казалось, пронизывала всё тело.

«Тута я», — прозвучало ехидно, будто отовсюду сразу. Я не сразу обратила внимание — боль была всепоглощающей.

Корчась на земле, я подвывала и пыталась выровнять дыхание. Спустя вечность это наконец удалось. И как это понимать? Почему этот чёртов вихрь отпустил меня живой? Только при приземлении досталось.

С трудом сгруппировавшись, я кое‑как села. Отдышалась. Огляделась. Куда меня забросило?

Лес?

Это шутка? Почему снова лес? У кого хватает наглости так изощрённо издеваться над живым существом? Хотя, надо признать, при переносе хотя бы не переодели во что‑то неподходящее. Куртка сверху, впрочем, не помешала бы.

Доползла до ближайшего дерева, привалилась к стволу. Выдохнула. Я чувствовала себя так, будто в одиночку перекопала сорок соток земли. Правда, никогда этим не занималась — сравнение вышло абстрактным.

Задрала голову. Макушек почти не видно, как и неба.

Вздохнула. Снова осмотрелась. Принять судьбу смиренно и сидеть неподвижно, пока не отдам Богу душу?

Обессиленно прикрыла веки — и тут же перед внутренним взором замелькали кадры недавнего прошлого: от сегодняшнего пробуждения до момента попадания сюда. Первое, за что зацепилось сознание, — слова Натальи. Почему она сказала «звезда», а не «солнце»? Её поведение тоже казалось странным: она никогда ни о ком не переживала, кроме себя. Почему вдруг забеспокоилась о старухе?

Напрягла память. Вспомнила: вчера, когда Наталья заявилась в комнату, она рычала на Романтика, требуя оставить меня — «сошедшую с ума» — в покое и лучше позаботиться о старой и немощной Марфе.

Вспомнилась и старуха. Моё первое впечатление о ней: она не безумна, прекрасно соображает, но выглядит… Нахмурилась. Подходящее слово не шло на ум. Хотелось назвать её ведьмой, но ведьм не существует. Я никогда не верила в экстрасенсов и прочих шарлатанов. Возможно, когда‑то на Земле жили люди с даром врачевать или наводить порчу, но те времена давно прошли…

Кажется, я задремала: когда открыла глаза, вокруг уже сгущались пугающие сумерки.

Супер.

Где спрятаться от прохлады и возможных хищников? Почему не расспросила мужчин о лесных обитателях? Как выживать одной в незнакомом месте?

Выживать?

А оно мне надо?

Накрыло воспоминаниями о дочери. Удушающая боль сковала тело, мешая дышать. Но мысли о смерти отступили. Я должна докопаться до правды! А для этого необходимо выжить.

Цель поставлена. Осталось найти пути её достижения.

А потом? Что делать потом? Я же вновь рухну без малейшей цели.

Ладно, разберусь позже.

Сев ровнее, я внимательнее осмотрела окрестности. Как бы боком не вылез мой незапланированный сон. Вот как передвигаться, если сумерки становятся гуще? Хорошо, что не слышно воя волков. Тишина вокруг казалась подозрительной. Я всегда умудрялась вляпываться в истории. И нет гарантии, что на этот раз кто‑то вроде Верного придёт на помощь.

Чёрт, Верный! Прости. Мы даже не познакомились как следует. Я бы хотела рассказать тебе всё. Ты бы понял, знаю. Ты предлагал поделиться болью, но я не была готова. Сейчас с удовольствием оказалась бы у тебя под боком…

Смачно матерясь сквозь крепко стиснув зубы, я поднялась на ноги. Первые шаги были медленными и неуверенными, но конечности целы — уже неплохо.

Осторожно ступая, вышла на маленькую прогалину. Выдохлась. Остановилась, огляделась.

— Ну и куда мне идти? — спросила я у величавых деревьев. Подумалось, что сожжённых стволов не видела — значит, забросило меня далеко от прежнего места. Печально. Но унывать рано. Я ещё поборюсь, чтобы добраться до Натальи и старухи. Пусть мои подозрения ложны — об этом подумаю, когда выберусь.

Вздохнув, я ещё раз растерянно осмотрелась и прислушалась.

Ни‑че‑го.

Страшно.

Гулко сглотнув, хотела вернуться к гостеприимному дереву, но из‑за кустов внезапно выпрыгнул кот. Вздрогнув, я отшатнулась и уставилась на животное, как на чудо. Кот притаился, лишь пушистый хвост слегка подрагивал. Крупный, серый, с белыми боками и пузом. На первый взгляд обычный, если не считать габаритов. Но радоваться его появлению я не спешила: вдруг бешеный? В этом лесу лёгких приключений ждать не стоит.

Тем не менее, когда кот начал прыгать вперёд, я двинулась следом.

«Да это не кот, а заяц какой‑то», — мелькнуло в голове. Сравнивать было не с чем: дома никогда не держали животных. Я и не мечтала о пушистых питомцах, содрогаясь при мысли о шерсти, игрушках, мисках и лотке. Фу! Не для меня такие «прелести», хотя Майя одно время просила котика. Не успелось…

Много чего не успелось в жизни.

«Так, Алика, отставить болезненные мысли! Будешь горевать, когда выберешься живой из этого леса», — мысленно одёрнула себя.

Эффект оказался слабым: боль не утихла, лишь притупилась благодаря мыслям о выживании и наблюдению за окружением. Теперь я следила за котом, продолжавшим прыгать. Однажды он скрылся в кустах, напугав меня до икоты. К счастью, быстро вернулся, вильнул пушистым хвостом — и снова прыг.

Рассудив, что если кот спокойно охотится на кого‑то невидимого мне, значит, поблизости нет явной угрозы, я немного расслабилась. Следила лишь за тем, чтобы мой нежданный проводник не исчез, боясь вновь остаться в одиночестве. Хоть какая‑то компания.

Стемнело ещё сильнее. Я продвигалась вперёд, ориентируясь на мелькающий белый бок животного. Устала неимоверно, но кот оставался безразличен к моим просьбам остановиться и найти место для ночлега. Я надеялась, что он приведёт меня к своему убежищу — пусть даже к норе. Готова была устроиться под кустом или залезть на дерево. Что угодно, лишь бы не в одиночестве.

— Слушай, хватит петлять, как заяц. Давай устраиваться на ночь. Я устала, — снова обратилась я к животному.

Тщетно.

Мы продолжали двигаться в том же темпе. Вскоре я поняла: сил больше нет. На ходу огляделась, выбирая дерево для отдыха, но в сгущающейся тьме их уже трудно было разглядеть — разве что подойти вплотную и обойти вокруг. Решила так и поступить — только бы пройти эту прогалину.

Прыжок кота. Пара моих шагов — больше по инерции, чем от желания идти дальше. Я готова была лечь прямо здесь. И мечта почти исполнилась: на следующем шаге нога погрузилась во что‑то вязкое и холодное. Я ещё не осознала происходящего, поэтому сделала второй шаг — и тут же поплатилась: провалилась в трясину, вероятно, по колени. Взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но сил уже не осталось — с громким всплеском плюхнулась на спину. Больно и холодно.

Злость вскипела в венах, прокатилась по телу волной адреналина.

— Ах ты ж лохматый пакостник! — прорычала сквозь зубы, озираясь в поисках виновника. Такой подлянки от него я не ожидала. — Выходи! Выходи по‑хорошему! А не то уши надеру, мелкий проказник!

Из ближайших кустов показался кот. Его глаза блеснули красным, а из горла вырвался звук, похожий на ехидный смешок.

Я замерла, хлопая ресницами, не веря своим глазам и ушам. Страх пронзил всё тело. Невольно, словно краб, подалась назад, стремясь отдалиться от странного существа. Теперь он уже не казался безобидным, как несколько минут назад.

Руки первыми ушли глубже в трясину. Всё тело последовало за ними — и вот я уже под водой с головой. Наверное, испугаться толком не успела: инстинктивно рванулась вверх, вцепилась в ветки. Подгоняемая жаждой мести и остатками сил, с десятой попытки выбралась из этой гнилой ловушки.

Дыша шумно и прерывисто, я без сил рухнула на землю. Дала себе минуту на передышку, затем отползла подальше, молясь, чтобы не угодить в новую западню. Ещё одной схватки за жизнь я бы сейчас не выдержала.

На четвереньках добралась до дерева с массивными ветвями, которые могли укрыть меня от враждебного мира. Прижалась спиной к широкому стволу, свернувшись в позе эмбриона. Выдохнула.

Разум подсказывал: адреналин скоро спадёт, и холод даст о себе знать. Нужно найти более тёплое место. Лучше — развести костёр, но я не умею, да и сил не осталось. Сейчас я беззащитна, как муха в паутине безжалостного паука.

Всхлипнула, но даже на слёзы не было энергии.

«Пережить бы эту ночь…» — мелькнуло в голове.

Верный, где же ты со своими тёплыми и надёжными объятиями?