Глава 9

Сознание вернулось с криком неизвестной птицы. Вздрогнув всем телом, я протяжно застонала от нахлынувшей боли — вместе с ней пришли и воспоминания.

М‑да.

Хоть я жива и относительно цела, но очнуться хотелось бы в совершенно другой обстановке.

Настороженно выбравшись на четвереньках из своего укрытия, я огляделась при свете дня. Местность напоминала декорации к фильму о маньяках. Я опасливо посмотрела на болото — даже сейчас оно выглядело зловеще. Но уходить пока не спешила.

Оглядевшись, я присела у высокой ели и задумалась.

Вернуться туда, откуда пришла, всё равно не получится: дорогу не запомнила, да и разве это возможно в незнакомой, однообразной местности? Тем более шла сюда в сумерках. Моего коварного проводника, кстати, нигде не было видно. Сделал своё подлое дело и скрылся? Но не до конца же!

«Тьфу, Алика, фильтруй мысли! Не накликай новую беду», — одёрнула себя.

Ладно. Если рассуждать логически, первоочередная задача — найти воду и еду. Болотная жижа однозначно не подходит ни для того, ни для другого. Значит, нужно определиться с направлением и двигаться.

Но как его выбрать?

В какой стороне Ивгинск?

Я задрала голову, разглядывая деревья. В памяти всплыли фильмы и книги, где герои забирались наверх, чтобы сориентироваться. Хватит ли у меня сил? Двое суток без еды, падение с неизвестной высоты, купание в болоте — полночи я тряслась от холода, пока ослабленный организм не отключился. Сейчас тоже прохладно, хочется пить, и, кажется, каждая мышца болит.

«Попытка — не пытка. В конце концов, должна же я знать масштаб той… ситуации, в которую попала».

Вверх по дереву я карабкалась медленно, то и дело останавливаясь: то боялась сорваться, то придирчиво выбирала следующую опору.

«Захочешь жить — и в белку превратишься», — мой сегодняшний девиз.

Укрепившись на самой высокой ветке, до которой смогла добраться, я отдышалась и крайне осторожно огляделась. От увиденного захотелось зарыдать в голос.

— Небо, за что мне такие испытания?!

Небо молчало. Только одинокая чёрная птица с огромным размахом крыльев пролетела надо мной. Я проводила её завистливым взглядом: вот бы и мне крылья, чтобы выбраться отсюда за считанные минуты. Ну, ладно, за полчаса максимум.

Но крыльев у меня нет. Зато есть экстремальный спуск, на который я потратила, кажется, ещё больше времени, чем на подъём.

После я дала себе передышку и отправилась в путь, внимательно глядя под ноги и по сторонам. Больше не хотелось вляпываться в неприятности. Впереди ждал долгий и трудный путь в выбранном направлении. Я остановилась на том, что, по моим подсчётам, было ближе всего. Правда, энтузиазма оставалось лишь несколько грамм: я не знала, как преодолеть это расстояние без провианта, и не представляла, что ждёт по ту сторону леса.

Спустившись, я без сил рухнула на землю. Дышала жадно, до конца не веря, что смогла благополучно завершить этот подвиг — подъём и спуск. Конечности тряслись так, будто я отработала копателем не меньше двадцати часов. Но своей маленькой победе я радовалась.

Подобрав по пути несколько еловых шишек, я старательно выбирала из них семена. На вкус — отвратительно, но хоть какое‑то подспорье для пустого желудка. Пробовать что‑то ещё я не рисковала. Однажды попался куст с засохшими ягодами, но кто знает, съедобны ли они?

Чтобы меньше хотелось пить, я время от времени прикусывала кончик языка. Где‑то читала или слышала, что это утоляет жажду. Обман. Но я твёрдо решила: на самовнушении и силе духа дойду до цели.

При первых сумерках начала искать место для ночлега. Опять мёрзнуть… Жаль, ночью нельзя идти — в движении прохлада не так ощутима. В своём путешествии я нашла и плюс: ни одного хищника пока не встретилось. Да и вообще никаких животных.

«Хоть бы не сглазить и не наткнуться на кого‑то зубастого», — подумала я.

Ночь прошла беспокойно. Мне снилась моя единственная и горячо любимая подруга Забава Шишкова. Несмотря на игривое имя, она всегда была серьёзной. Ещё в детском саду хмурила свои идеальные, почти бесцветные бровки и отчитывала других за недостойное поведение. Она и профессию выбрала соответствующую — воспитателя. Ей нравилось возиться с детьми. Правда, к своим почтенным тридцати годам она так и не стала матерью. Не потому что не хотела, а потому что твёрдо верила: ребёнка нужно рожать в браке. Вот только идеального кандидата на роль мужа она не нашла.

Сон стал одним из воспоминаний о прошлой счастливой жизни. События разворачивались за несколько дней до рокового дня. Я словно наблюдала за нами со стороны и с отстранённой тоской подумала, что безумно соскучилась по Забаве. Нет, я не хотела бы, чтобы она оказалась здесь, со мной: никому не пожелаю таких приключений. Но её советов и поддержки мне очень не хватало.

В нашу последнюю встречу я жаловалась подруге на беспомощность в ситуации с отцом для Майи. Дочка категорически отказывалась признавать Семёнова своим родителем, но настаивала на продолжении поисков. Ей нужен был особенный, идеальный папа — именно для неё. Все предложенные варианты она отвергала: никто не нравился (прямо как Забаве), но желание иметь отца оставалось.

— Я бы очень хотела найти для Майи самого лучшего отца… — я делаю паузу, словно пробуя фразу на вкус, — но, кажется, такого в этом мире просто не существует.

Подвожу итог своему бесконечному нытью, глядя в чашку с остывшим чаем.

— А нужен ли он? — Шишкова задумчиво крутит в руках ложку. — Скоро твоя дочь подрастёт — и будет интересоваться уже мальчиками, а не поисками идеального папы.

В её голосе сквозит такая же тоска — похоже, хандра нагрянула и к ней в гости.

— В том‑то и дело, что нужен, — я упираюсь взглядом в скатерть, будто там можно найти ответ. — Что‑то в последнее время так любви хочется…

Замолкаю, подбирая слова.

— Безумной. Страстной. Обжигающе прекрасной… И в то же время нежной. — Голос становится тише. — Соскучилась я по мужской ласке. Да и по… хм…

Забава вскидывает брови, усмехается — понимающе, без тени осуждения. Кивает:

— О, я бы тоже не отказалась.

Пробуждение оказалось мучительным. Веки словно склеились — ни за что не разлепить. В горле стояло противное першение, будто первые звоночки надвигающейся простуды. Каждое движение отдавалось тупой болью: тело, измученное нагрузками и ушибами, протестовало против любого вмешательства.

Я чихнула — резко, со всхлипом, — и тут же сжалась от острой боли в груди.

— Ну конечно… — простонала я, с трудом принимая сидячее положение.

Привалившись спиной к шершавому стволу дерева, обвела взглядом окрестности. Зрение расплывалось, будто смотришь сквозь запотевшее стекло.

Плохо. Хуже некуда.

Ещё вчера я наивно полагала, что смогу пройти этот путь на чистом адреналине и слепом энтузиазме. Но организм, доведённый до предела, явно имел своё мнение на этот счёт.

«Просто замечательно, — горько усмехнулась я про себя. — Только этого мне и не хватало для полного счастья».

Взгляд невольно устремился в небо.

«Спасибо, небо, за такую невероятную судьбу! Только… я ведь не просила об этом. Я просто хотела счастья — для себя и дочери. А ты… что ты наделало? Может, стоило направить всю эту „щедрость“ на настоящих преступников?»

Обида подступила к горлу, горячая и колючая. Как же несправедливо…

Глубокий вдох. Ещё один.

Сцепив зубы, я поднялась — медленно, со скрипом, будто столетняя старуха. Кости ныли, мышцы протестовали, но выбора не было.

Оглядевшись, я вновь прикинула маршрут. Что ж, придётся снова лезть на дерево — проверить, не сбилась ли с пути, прикинуть, сколько ещё мучительных километров осталось до заветной черты.

—Жил‑был один козлёнок,А рядом — поросёнок,Они почти с пелёнокДружили меж собой.

И был один чистюлей,И был другой грязнулей.Кто был из них грязнулей —Сообразит любой…

Я пела, отчаянно фальшивя и то и дело сбиваясь с ритма. Пальцы скользили по шершавой коре, ноги искали опору — подъём давался невероятно тяжело. Чтобы не упасть духом, я ухватилась за детскую песню, словно за спасительную нить.

В памяти всплыло: вот мы с Забавой, две девчонки с косичками, горланим эту песенку во дворе, старательно копируя грубоватый тембр Арнольда Петросова. Тогда всё казалось таким простым и весёлым…

—…Вдруг выскочил волчище:«А ну, который чище,Иди ко мне, дружище!» —И обнажил клыки…

Последний куплет дался особенно тяжело. Я рухнула на ветку, задыхаясь, и замерла, прислушиваясь к бешеному стуку сердца. Медленно перевела дыхание, огляделась.

Между густыми кустами мелькнул пушистый серый хвост. Мой недавний «приятель»? Или игра теней?

Приглядываться не стала — страх холодными пальцами скользнул по спине. Но решила: теперь буду настороже. Тихонько чихнув, снова вцепилась в кору.

Сколько раз я повторила песню — не считала. Время растянулось в бесконечность, где были только мои дрожащие пальцы, шершавая кора и упрямое «ещё чуть‑чуть».

Наконец, почти без сил, я добралась до вершины. На последнем издыхании допела:

— …«Хорошо,Что этот злой волчищеСъедает тех, кто чище,Кто слишком любит мылоИ мятный порошок.Что этот злой волчищеСъедает тех, кто чище,Кто слишком любит мылоИ мятный порошок»…

Всё. Отдых.

Я обвела взглядом раскинувшуюся внизу зелень. Сердце упало: я шла в правильном направлении, но впереди расстилалось бескрайнее зелёное море — такое же непроходимое, как и вчера.

— Небо! Если я выживу, то первым делом запишусь в тренажёрный зал — с личным тренером, который не даст спуску. Ещё обязательно пойду на курсы самообороны. И отныне всегда буду носить с собой бутылку воды — даже если придётся таскать её как гирю!

Хотя…

Где я вообще? Не в своём городе. Возможно, даже не в своей стране. Или всё‑таки в своей? А может… в будущем?

Бред. Чистой воды бред. Скачков во времени не бывает — это антинаучно, нелепо, невозможно!

Тогда что со мной случилось?

Так. Алика, хватит метаться. Успокойся. Отложи эти вопросы — они только высасывают силы. Сейчас главное — выбраться отсюда и найти людей. Желательно дружелюбных.

В идеале — наткнуться на Верного и его товарищей. Но на такую удачу рассчитывать глупо. Не с моим‑то везением.

…Путь тянулся бесконечно. На обед — снова семена шишек. Желудок сводило от голода, а горло будто выстлано наждаком: пить хотелось невыносимо. Вчерашний способ утолять жажду сегодня не работал совсем. Ни единого ручейка, ни капли свежей воды — только бескрайний лес вокруг.

Хорошо хоть от болота удалось отдалиться. Эта мысль слегка согревала.

Я шла до самых сумерек. Глаза уже резало от напряжения — каждую секунду я всматривалась в траву под ногами, боясь наткнуться на пушистого гада. Но сегодня повезло. Ни шороха, ни мелькнувшего хвоста.

К концу дня я осознала: прошла куда меньше, чем рассчитывала. Ноги дрожали, спина горела, каждый шаг давался через силу.

На ночлег устроилась под раскидистой ёлкой. Ветви укрывали, словно шатёр, но тепла и покоя это не приносило. Сон не шёл. Вместо него в душу вкралось отчаяние — холодное, липкое, всепоглощающее.

Слёзы потекли сами, без моего разрешения. Я пыталась сдержаться, но всхлипы прорывались сквозь кашель и икание. В какой‑то момент я поняла, что подвываю — тихо, протяжно, совсем как одинокий волк в ночи.

«Я не выберусь отсюда. У меня просто не хватит сил».

Обида захлестнула с головой. Так и хотелось вцепиться в белобрысые волосы той гадины — вырвать клок за кломком.

А ещё сильнее хотелось другого: оказаться в надёжных, тёплых руках Верного. Чтобы он обнял меня крепко‑крепко, а рядом, прижавшись, спала Майя. Чтобы мы были вместе — втроём, в безопасности, в тепле.

Как же я по вам скучаю…

***

Переставляла ногами с трудом — каждое движение отдавалось тупой болью в груди. Кашель терзал так, что казалось: при очередном приступе выплюну свои внутренности. Тело била мелкая дрожь, озноб пробирал до костей. Ещё чуть‑чуть — и я рухну с лихорадкой. Но я шла. На голом энтузиазме, на упрямстве, на одном лишь «не сдамся». Если понадобится — буду ползти, но не остановлюсь.

В какой‑то момент уловила движение слева. Резко остановилась, пытаясь уловить звук, но слышала лишь собственное тяжёлое дыхание. Перевела дух, откашлялась и внимательно огляделась.

Никого.

«Ну хоть бы уже галлюцинации в гости нагрянули, что ли», — с горькой иронией подумала я.

Только собралась двинуться дальше — вздрогнула всем телом. Прямо передо мной, словно из ниоткуда, возник высокий мужчина. Форма — точь‑в‑точь как у Верного. Лицо скрывала балаклава.

Первое ощущение — страх, ледяной и пронзительный. Но почти сразу пришло облегчение: эти парни — свои. Незнакомец поможет. Я объясню, где оказалась, и он отведёт меня к Верному и его товарищам.

— Здравствуйте, — выдавила я, прерывисто кашлянув. Из последних сил растянула губы в вымученной улыбке.

— Здрав будь, славница, — отозвался мужчина, стягивая с головы балаклаву. Голос — мягкий, обволакивающий, словно бархатная пелена.

Он оказался поразительно хорош собой: квадратный подбородок с соблазнительной ямочкой, густые тёмные брови в разлёте, глубоко посаженные мягко‑карие глаза, впалые щёки и… каштановые кудри. Первый мужчина на моём пути, не сверкающий лысиной. Неожиданно.

Красавец. Но его внешность меня не интересовала ни капли.

Пропустив мимо ушей странное обращение, я сразу перешла к делу:

— Вы знакомы с Верным и Тихоней? Они недавно были в Ивгинске.

— Толковый у них глава группы, — кивнул мужчина с понимающей усмешкой. — Только вот ты откуда их знаешь? — Его взгляд стал пронзительным, прищур — настороженным.

— Я была с ними, но какой‑то аномальный вихрь перенёс меня сюда. Вы не поможете мне вернуться к ним?

— Отчего же не помочь такой ладушке, — улыбнулся он, и улыбка эта показалась мне чересчур обворожительной.

Меня передёрнуло. Только бы он не оказался вторым Толковым! Ещё одного подобного испытания я не выдержу. Ноги подкашивались, в теле не осталось сил — ни на бег, ни на сопротивление.

Хотя какая из меня сейчас красотка…

— У вас случайно нет с собою воды? — просипела я, заходясь в новом приступе кашля. Горло будто тёрли наждаком, а в груди скрежетало, как несмазанные колёса.

— С собою нет. Я отделился от группы, чтобы осмотреться. Вернёмся — будет тебе и лекарство, и вода, и всё остальное. Пошли?

Я лишь слабо кивнула. Ноги уже дрожали от напряжения, но сдаваться не собиралась.

— А как вас зовут? — спохватилась вдруг.

— Ловкий, — ответил он с изящным поклоном, будто не в лесной глуши, а на придворном балу.

— А я…

— Знаю. Лия, — перебил он, одарив обворожительной улыбкой. — Ну пошли, ладушка. Путь не близкий.

Я прикусила кончик языка. Раз уж он так уверенно называет это имя — не стану спорить. Но внутри шевельнулось любопытство: откуда он знает?

Может, он был с той повозкой в начале пути? Тогда я уже могла представиться. Или это белобрысая гадина успела разболтать?

Мысли путались. От усталости и простуды голова превратилась в вату — ни одной чёткой мысли.

Вцепившись в палку, которая сегодня стала моей единственной опорой, я поравнялась с ним. Мы двинулись.

Приятно удивило, что он не стал настаивать на помощи. Хоть идти было невыносимо тяжело, стыд оказался сильнее. Я ведь и в болоте искупалась, и несколько дней не умывалась, и спала прямо на земле. Вряд ли от меня сейчас веяло ароматами свежести.

Ловкий легко подстроился под мой черепаший шаг и всю дорогу потчевал забавными историями. Я почти не слушала: в ушах стоял гул, голова кружилась, а перед глазами плавала мутная пелена. Страх не дойти заставлял то и дело прерывать его:

— Сколько ещё идти?

— Скоро, — неизменно отвечал он. — Совсем скоро.

Но это «скоро» всё не наступало.

«Ловкий… — мысленно повторила я. — Почему Ловкий? В их группе уже есть Прыткий. Это же… синонимы?»

Тряхнула головой, пытаясь прогнать туман в мыслях. Какая каша варится у меня в голове — совсем ничего не соображаю. Глупые мысли лезут. Ну Ловкий и Ловкий. В мире полно повторяющихся имён.

Это всё моя мнительность.

Небо надо благодарить, что послало мне этого мужчину. А я вместо благодарности придираюсь к именам.

Устала. Отстала. В конце концов вовсе остановилась, тяжело дыша и почти не различая окружающего.

— Долго ещё? — прокряхтела я, выдавливая единственный насущный вопрос.

Мужчина тоже замер и повернулся ко мне. Всего какой‑то несчастный метр — а я не могу разглядеть его лица. И всё же почему‑то чудится, будто добродушная улыбка сменилась хищным оскалом.

Фантазия, распалённая злосчастными приключениями, разыгралась не на шутку. Теперь уже и хвост мерещится — не пушистый, увы, а скорее бычий.

Меня передёрнуло.

Прикрыв веки, я растёрла лицо ладонью, похлопала себя по щекам. Без толку. Мозг наотрез отказывался работать в штатном режиме.

Из‑под полуприкрытых век увидела: Ловкий шагнул ко мне. Навис, выдохнул прямо в лицо:

— Ладушка устала?

Голос… слов не подобрать. Вроде ласковый, но в нём явственно сквозит издёвка.

— Да, — честно призналась я.

— Ну‑у‑у, неинтересно так, — протянул он и легонько толкнул меня в плечо.

Хватило и этого: я окончательно потеряла равновесие и рухнула на землю. Боль волной прокатилась по телу. Застонав, стиснула зубы, изо всех сил сжимая палку. Драться или обороняться я уже не смогу — но хотя бы попытаюсь ударить этого поганца.

Что за чёртова полоса невезения?

Чем я так не угодила этому мужчине?

Или он просто моральный урод — и потому решил поиздеваться над полуживой мной?

— Я‑то надеялся на более длительное веселье, а ты совсем хилая какая‑то, — глумливо протянул Ловкий, присаживаясь рядом на корточки.

Костяшками пальцев он провёл по моей щеке, внимательно разглядывая. Я смотрела на него в ответ, но всё расплывалось в мутном тумане — разглядеть черты лица не получалось. В какой‑то миг даже показалось, что глаза его блеснули красным.

— Я не клоун, чтобы тебя веселить, — прохрипела я.

— О нет! Ты моя маленькая и хрупкая игрушка. Все вы, людишки, — лишь игрушки. Особенно такие, как ты, кто сами призывают нас, — отозвался он с триумфальным превосходством.

— Я тебя не звала.

— Ещё как звала! И мысленно, и в голос. С первого своего появления здесь звала. И вот я пришёл. Украл тебя — правда, не без помощи своей старухи, — но пришёл. Надеялся, что и с ней поиграю, да твой мужчина опередил меня. Поганец. Ничего. Тогда он займёт её место. Но после. Сперва — ты.

— Ты больной на голову, — выдохнула я из последних сил.

Ловкий издевательски рассмеялся, запрокинув голову. Потом лёг на бок рядом со мной, кончиками пальцев провёл по руке вверх, нарочито задев грудь.

Я дёрнулась от отвращения, но даже откатиться не смогла. Вместо этого зашлась в новом приступе кашля — таком сильном, что слёзы брызнули из глаз.

«Нет, это не простая простуда. Дай бог, чтоб не пневмония», — пронеслось в голове.

— Сладкая, — поведя носом возле моего лица, с наслаждением протянул мужчина. Ни мой малоприятный запах, ни кашель его не отпугнули. — И мучаешься сладко.

Я прикрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. В груди болело нестерпимо. Мысли о дочери усиливали эту боль во сто крат. Даже сейчас я думала в первую очередь о ней.

«Ничего, скоро свидимся. Дай бог, свидимся», — мысленно повторила я.

— А вот о нём вспоминать не нужно. Не поможет он тебе, — гаденько хохотнул Ловкий.

— Кто? — не поняла я.

— Ладно, поиграли — и хватит, — проигнорировал мой вопрос этот странный тип. — Сейчас тебе будет очень больно. Но умирать ты будешь медленно и вкусно — для меня. А уж после твоего последнего вздоха я обращу своё скромное внимание на твоих друзей. Особенно на ведьмочке.

«Ведьмочке? Что за бред он несёт?» — сглотнула я, прикрывая веки.

Нужно придумать, как отбиться и сбежать. Но мозг отказывался работать. Вместо этого он словно уговаривал тело и сознание сдаться — не навечно, конечно, а лишь на оздоровляющий покой.

Эх…

С трудом отвернув голову от сумасшедшего — тот что‑то говорил и, кажется, собрался ударить меня моей же палкой в живот (уж больно зловеще он встал и замахнулся), — я устало посмотрела затуманенным взором вдаль.

«Вот бы подскочить и убежать. Неужели я так многого прошу? Всего лишь сил для выживания».

Между деревьями мелькнула тень — будто кто‑то стремительно проскочил.

«Или это мне померещилось?» — моргнула я.

Никого.

«Радоваться или огорчаться? Это как рулетка: или ещё один враг, или, наоборот, мой спаситель».

Верный… Мой спаситель. Я бы всё на свете отдала, чтобы именно он сейчас тихо подкрадывался к нам.

«Можно, небо? Пошли, умоляю, мне на помощь моего Верного. Я ему тоже буду самой верной, только…»

Новый приступ кашля оборвал мысль. Слёзы горячим потоком хлынули из глаз, застилая зрение.

Краем сознания я заметила: орудие пыток — моя собственная палка — медленно приближается ко мне. Ну что ж…

Секунда. Вторая. Десятая.

И — неожиданно — боль не пришла.

Тишина. Лишь моё прерывистое дыхание да стук сердца, отдающийся в ушах глухим набатом.

Ловкий замер в странной позе, его рука с палкой повисла в воздухе. Лицо исказилось — то ли гневом, то ли недоумением. В глазах, ещё мгновение назад горящих злорадным огнём, промелькнуло что‑то… растерянное?

Я напрягла зрение, пытаясь разглядеть, что же его остановило. Но мир по‑прежнему плыл перед глазами, сливаясь в мутные пятна.

Вдруг — едва уловимый звук. Шорох. Или это просто ветер играет с листвой?

Ловкий резко обернулся, словно уловив то же самое. Его пальцы разжались — палка с глухим стуком упала на землю.

— Что… — начала я, но кашель снова скрутил горло, не давая договорить.

Он не ответил. Только медленно поднялся, всматриваясь в чащу. Плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки.

В этот миг я почти поверила: что‑то изменилось. Что‑то нарушило его зловещий замысел.

Но надежда, едва вспыхнув, тут же угасла. Ловкий снова повернулся ко мне — и на его лице расцвела та самая, леденящая душу улыбка.

— О, не думай, что всё закончилось, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Игра только начинается.

— Чтоб ты провалился в пасть самого дьявола! — прорычала я сквозь зубы, вкладывая в каждое слово всю ненависть и безысходность, что переполняли меня.

Ловкий издевательски рассмеялся, запрокинув голову. А я, задыхаясь от ужаса и лихорадочно ища выход, вдруг увидела: из ниоткуда вылетел огромный волк и мёртвой хваткой вцепился в моего несостоявшегося мучителя.

Удивительно — зверь не издал ни звука. Зато Ловкий вопил и отчаянно отбивался.

Воспользовавшись моментом, я попыталась отползти.

«Грызи его, мой грозный волк, грызи!»

С трудом откатилась к кустам — и обессиленно замерла. Всё. Больше ни на что не осталось сил.

Затаив дыхание, наблюдала за схваткой человека и зверя. И вдруг поймала себя на странном ощущении: образ Ловкого словно… рябил. Это реальность или бред воспалённого сознания?

А волк — мой волк, ведь он напал не на меня! — каким‑то невероятным движением… откусил Ловкому голову.

Резко втянув воздух, я зажмурилась, борясь с тошнотой. Желчь подступала к горлу, во рту стоял противный привкус. Я не ожидала такого финала. Всего лишь хотела, чтобы Ловкий сбежал, напуганный зверем. Чтобы волк тоже исчез, не обратив на меня внимания. Чтобы я могла в одиночестве доползти куда‑нибудь…

Но теперь приходилось лежать и смотреть, как огромная зверюга мягкой поступью направляется ко мне.

«Серенький, брысь отсюда, а?»

Моргнула — и, кажется, зря. Тело волка словно поплыло, и в следующее мгновение передо мной стоял мужчина: высокий, мощный, в странной одежде.

Проморгалась — видение не исчезло. Он присел рядом на корточки. Я решилась взглянуть ему в лицо. В конце концов, перед смертью не надышишься.

Хмурый. Сосредоточенный. Тёмные брови сошлись на переносице. А глаза — жёлтые, тёплые — завораживали.

«Ещё один сумасшедший? Или это я сошла с ума, и все эти приключения — лишь галлюцинации?»

— Здрав будь, пришлая, — произнёс он низким, бархатным голосом.

Я смогла лишь невнятно крякнуть в ответ. Даже кивнуть не хватило сил.

Мужчина нахмурился ещё сильнее. Большой ладонью коснулся сначала моей головы, затем положил руку на солнечное сплетение.

— Прости, пресельница, не сразу почуял я беду.

Я протяжно застонала — сама не понимая почему. Тело по‑прежнему болело каждой клеточкой, но кашель неожиданно отступил. В голове будто прояснилось.

Судорожно выдохнув, я выдавила слабую, благодарную улыбку. Не знаю, что он сделал, но буду мысленно благодарить его вечно.

— Я отнесу тебя к краю леса. Чую, муж твой близко, — сказал мужчина, выпрямляясь во весь рост и поведя плечами.

— У меня нет мужа, — зачем‑то проговорила я.«Вот и кто меня умной назовёт? Нужно принимать помощь молча, без подробностей!»— тут же обругала себя. Мало ли, к каким выводам он придёт из‑за моих слов.

Он добродушно усмехнулся. В его взгляде появилось что‑то отеческое — словно он смотрел на несмышлёного ребёнка. От этого по телу прокатилась новая волна тепла.

— Не пугайся, пресельница, я не обижу.

И тут меня настигла новая галлюцинация: фигура мужчины поплыла — и в следующее мгновение передо мной возник гигантский медведь.

«Нет. Такой фантазии я не переживу».

Медведь аккуратно поднял меня, прижал к себе и спокойно зашагал вперёд.

«Супер. Моя шизофрения прогрессирует. То собаколюди, то волк, откусывающий голову, то теперь заботливый мишка… Ах да, ещё был подлый пушистый кошак!

Да, Алика, ты окончательно тронулась. Надеяться на исцеление бессмысленно».

«Прости, доченька»,— последняя мысль перед тем, как сознание наконец отключилось.