ГЛАВА 3. «Разговор на троих»

Вера вылетела из кофейни, не разбирая дороги. Ноги сами несли её к машине, сумка хлопала по боку, ключи звенели в руках. Она нажала на брелок, машина пискнула, она рванула дверь, влетела внутрь и захлопнула. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она нажала на газ, даже не посмотрев в зеркала. Сзади засигналили, она не услышала.

Город поплыл за окном. Улицы, дома, светофоры. Вера сжимала руль так, что костяшки побелели. Перед глазами стояла одна картинка: Максим, его улыбка, девочка с салфеткой. Она моргала, пытаясь согнать наваждение, но оно не уходило.

На светофоре затормозила слишком резко. Сзади снова засигналили. Вера посмотрела в зеркало — мужик в джипе размахивал руками и кричал что-то. Она отвернулась. Плевать.

Зеленый. Она поехала дальше, сама не зная куда. Просто подальше. Подальше от этой кофейни, от этого взгляда, от этой маленькой девочки, которая рисовала на салфетке.

В голове всплыло: девочка лет пяти. Значит, через год после того, как она сбежала, у него уже была семья. Быстро. Легко. Правильно.

На повороте её занесло, она чудом вписалась, зацепила бордюр. В машине что-то заскрежетало. Вера даже не посмотрела.

Остановилась только через полчаса. Просто свернула в какой-то парк, припарковалась у обочины и заглушила мотор. Тишина навалилась сразу, глухая, тяжёлая. Только сердце стучало где-то в висках.

Вера откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. И сразу увидела его. Максим сидит за столиком, поправляет очки, улыбается. Девочка показывает ему рисунок. Он смеётся.

Она открыла глаза, часто заморгала. Вокруг были деревья. Голые, весенние, с набухшими почками. Солнце пробивалось сквозь ветки. Птицы щебетали где-то рядом. Обычный парк. Обычный день.

А у неё внутри всё разрывалось на части.

Вспомнилось другое. Университет, двор, старая скамейка. Максим читает ей стихи, которые написал ночью. Стихи ужасные, рифмы хромают, но она смеётся и целует его. Он говорит: «Я никогда не встречал никого похожего на тебя. Ты как будто светишься изнутри». Она тает.

Другая картинка. Общага, комната, она сидит на кровати, в руках письмо. Максим пишет: «Поехали со мной. Я боюсь без тебя. Ты — моё мужество». Она боится. Она пишет ему смс: «Прости, я не могу. Так будет лучше. Не ищи».

Вера открыла глаза. В окно стучала белка. Сидела на ветке и смотрела на неё, как на сумасшедшую. Вера посмотрела на белку. Белка дёрнула хвостом, что-то фыркнула на своем беличьем и ускакала.

— Трусость, — сказала Вера вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Чистая, неприкрытая трусость.

В кармане зазвонил телефон. Она достала, посмотрела на экран. Денис.

— Мам, ты где? — голос бодрый, весёлый. — Мы через час ужинаем, не забудь про оливки. Моя скоро придет.

Вера смотрела на телефон. Слушала этот голос из другой жизни. Где есть ужин, свекровь, оливки и сертификат на блендер.

— Я помню, — сказала она. — Буду.

— Ну давай, ждём. Целую.

Он отключился. Даже не спросил, как у неё дела. Даже не поинтересовался, почему голос странный. Целую. Сказал и забыл. Вера убрала телефон. Посидела ещё минуту, глядя на деревья.

— Иди ты, — сказала Вера.

Вера завела машину и поехала домой. Руки на руле всё ещё дрожали.

Вера зашла в квартиру, и её сразу накрыло родными запахами. Домашними, привычными, от которых уже тошнит. Запах Денисовых носков, запах вчерашнего ужина, запах пыли на шкафу. Она поставила пакеты в прихожей, скинула туфли и пошла на кухню.

Из комнаты доносились привычные звуки. Выстрелы, взрывы, мат в наушниках. Денис играл в танчики. Судя по интенсивности стрельбы, рейд был в самом разгаре.

Вера зашла на кухню, включила свет. На столе всё ещё стояли чашки с утра, в раковине громоздилась посуда. Она вздохнула, закатала рукава. Надо готовить. Свекровь будет через час.

Достала мясо из холодильника, овощи, зелень. Поставила сковородку на огонь, налила масло. Руки двигались сами, на автомате, а голова была далеко.

Снова там, в кофейне. Снова его улыбка. Снова девочка с салфеткой.

Мясо зашипело на сковородке, брызги жира полетели во все стороны. Вера отшатнулась, вытерла плиту. Потом взялась за овощи.

Она резала помидоры, и перед глазами стояла та девушка. Длинные волосы, красивая, ухоженная. Такая, каких любят архитекторы. Такая, какой она сама никогда не была.

Нож резал огурец. Девушка улыбалась Максиму. Так, как улыбаются любимому человеку.

Нож резал лук. Девочка рисовала на салфетке. Максим смеялся. Светло, нежно, счастливо.

Слезы потекли сами собой. От лука, конечно. Вера вытерла их тыльной стороной ладони и продолжила резать.

Из комнаты вышел Денис. В растянутой футболке, трениках, волосы торчат, на лице блаженство после удачного рейда. Подошёл к плите, заглянул в кастрюли.

— О, готовишь! Молодец.

Сунул палец в соус, попробовал.

— Вкусно. А что на ужин?

— Твоя мама придет. Будем ужинать все вместе.

— А, точно. Я забыл.

Он отщипнул кусочек мяса прямо со сковородки, обжегся, задул на палец и сунул в рот.

— Горячее, — сказал с набитым ртом. — Но вкусно.

Вера молчала.

— Ладно, я пойду, — сказал Денис. — У меня там рейд.

— Динь, — окликнула его Вера.

Он обернулся.

— А?

— Как у тебя прошёл день?

Денис пожал плечами.

— Нормально. Баня, пиво, с пацанами посидели. А у тебя?

Вера посмотрела на него. Он смотрел сквозь неё, в сторону комнаты, где его ждали танчики.

— Тоже нормально, — сказала она.

— Ну и отлично.

Ушёл. Даже не поцеловал. Даже не улыбнулся.

Вера смотрела ему вслед и понимала: он не спросил про подарок. Не спросил, понравился ли он ей. Не спросил, что она делала весь день. Ему было всё равно.

Она отвернулась к плите и продолжила готовить. Руки двигались, мысли крутились, а перед глазами всё стоял Максим.

Включила музыку. Земфиру, старую, университетскую. Ту самую, под которую они с Максимом целовались на лестнице в общаге. Голос Земфиры заполнил кухню, заглушая выстрелы из комнаты.

— Мам, сделай тише! — крикнул Денис. — Я работаю!

Вера убавила. Работает он. Конечно.

Котлеты шипели на сковородке. Вера переворачивала их лопаткой, солила, перчила. Всё как надо. Всё как всегда.

Нож снова скользнул по пальцу. На этот раз чуть не порезала. Вера замерла, посмотрела на руку. Цела. Чуть-чуть не хватило до крови.

— Кровь за любовь, — сказала она вслух.

Потом оглянулась, будто кто-то мог услышать. Никого.

Она выключила музыку. Стало тихо. Только выстрелы из комнаты да шипение сковородки. Потом накрыла на стол. Достала парадный сервиз, который Денис называл «пылесборником». Белые тарелки с золотым ободком, салатники, пиалы. Расставила всё красиво. Салфетки сложила треугольничками.

В прихожей зазвенел звонок. Ровно в 18:30. Ирина Валентиновна была пунктуальна, как поезд. Вера поправила фартук, глубоко вздохнула и пошла открывать.

Открыла дверь. На пороге стояла Ирина Валентиновна. Пальто, шляпка, в руках пакет с подарком. Осанка прямая, взгляд цепкий, как у следователя на допросе. За её спиной виднелась лестничная клетка, пахло чужими обедами и кошками. Обычный вечер. Обычный праздник. Обычный допрос.

— Здравствуй, — сказала свекровь. Окинула взглядом с ног до головы. Задержалась на свитере, на юбке, на туфлях. Потом на лице. Потом снова на свитере. — А где платье? Я думала, ты наденешь то, синее. А это что? Домашнее?

Посмотрела на себя. Красивый свитер, мягкий, серый, совсем новый. Юбка чёрная, туфли на невысоком каблуке. Для Ирины Валентиновны это всегда «домашнее». Даже если в Кремль собираться.

— Проходите, — сказала. — Ужин готов.

Ирина Валентиновна прошла в прихожую, вручила пакет. Пакет шуршал, перевязан бечёвкой, как в старые времена.

— Вот, держи. Подарок. Полотенца. Практичные, вафельные, хорошо сохнут. Я такие же себе купила, теперь у нас одинаковые.

Взяла пакет. Заглянула внутрь. Полотенца были зелёные, в полоску, пахли новым текстилем и заботой. Вафельные. Хорошо сохнут.

— Спасибо.

Из комнаты выскочил Денис. Босой, в джинсах и растянутой футболке, волосы торчат, на лице счастливая улыбка.

— Мама пришла!

Обнял Ирину Валентиновну, расцеловал в обе щеки. Та растаяла, заулыбалась. Сына обняла, прижала к себе, погладила по голове. А её только оценила. Взглядом. Снова с ног до головы.

— Проходите к столу, — сказала. — Всё готово.

Пошла на кухню, поставила полотенца на стиральную машину. Рядом с ними пристроила пакет, где лежал сертификат. Вафельные. Хорошо сохнут. И душу тоже хорошо сушат.

Ирина Валентиновна прошла за стол, села во главе. Денис рядом. Она на подхвате — носила тарелки, салатники, соусники. Расставила всё красиво. Салфетки треугольничками.

— Красиво, — сказала свекровь, оглядывая стол. Глаза пробежали по тарелкам, задержались на салатнице с оливками. — Старалась?

— Старалась.

Ирина Валентиновна взяла вилку, попробовала салат. Пожевала. Замерла. На лице появилось выражение глубокой задумчивости, будто она решала уравнение с тремя неизвестными.

— А соли маловато, — сказала. — Ты солила?

— Солила.

— Значит, мало. Я кладу чуть больше. Всегда чуть больше, чтобы вкус чувствовался. А у тебя пресно.

Промолчала.

— И оливки, — свекровь ткнула вилкой в мисочку. — Денис, ты смотри, не греческие. Я же просила греческие.

Денис поднял голову от тарелки, посмотрел на оливки, пожал плечами и снова уткнулся в еду.

— Там на полке были только испанские.

— Надо было поискать лучше, — Ирина Валентиновна посмотрела поверх очков. Взгляд тяжёлый, давящий. — Или в другой магазин съездить. Испанские — они же более кислые. Ты не чувствуешь?

— Чувствую.

— Ну вот. А могло быть вкуснее. Я всегда говорю: хороший продукт — половина успеха. А ты взяла первые попавшиеся.

Сжала зубы. Сцепила руки под столом, чтобы не схватить соусник и не вылить на голову.

Налила вино себе и свекрови. Денису не стала — он пиво пил. Бутылка звякнула о край бокала, вино плеснулось, оставило красное пятно на скатерти.

— Ну, за праздник, — сказала Ирина Валентиновна, поднимая бокал. — За женщин. За нас, терпеливых.

Выпили. Вино кислое, как оливки. Или просто вкус такой.

— Вам уже 33, Вера, — продолжила свекровь, отложив вилку и промокнув губы салфеткой. — Часики-то тикают. Денис, ты слышишь? Когда уже внуки? Я не молодею.

Посмотрела на Дениса. Денис молчал, жевал котлету, смотрел в тарелку.

— Ирина Валентиновна, — начала. — Мы работаем, строим карьеру...

— Какую карьеру, Верочка? Помощника? — перебила свекровь. Голос стал выше, пронзительнее. — Это не карьера. Это работа для девочки до тридцати. Бегаешь, бумажки таскаешь, цветы ищешь. А дальше что? Денис — перспективный мужчина. Ему нужна семья, уют, дети. А не просто... совместное проживание.

Сжала вилку так, что костяшки побелели. Металл больно впился в пальцы.

— Мы сами разберемся, — подал голос Денис. Сказал и снова уткнулся в тарелку.

Ирина Валентиновна посмотрела на сына. Долго, с укором.

— Я же добра желаю. Ты посмотри на Катю — двоюродную сестру твою. Двое детей, муж при деле, дом — полная чаша. А вы всё... вольные художники.

Встала, начала убирать тарелки. Руки дрожали, тарелки звенели, одна чуть не упала, поймала у самого края стола.

— Ты ешь, ешь, — сказала свекровь. — Куда понесла? Я ещё не доела. У нас разговор не закончен.

— Я добавку принесу, — ответила и ушла на кухню, не дожидаясь ответа.

На кухне оперлась руками о столешницу, закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Не помогает.

Из комнаты доносился тихий голос Ирины Валентиновны. Слов не разобрать, но интонации знакомые до боли. Учит. Наставляет. Объясняет, как жить.

Плеснула холодной воды в лицо. Посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Глаза красные, на лбу синяк, губы сжаты в нитку.

— Держись, — сказала себе шёпотом. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Вернулась за стол с блюдом горячего. Котлеты, политые подливкой, картофельное пюре горкой, зелень сверху для красоты. Поставила в центр, села на своё место. Денис оживился, потянулся к котлетам. Ирина Валентиновна изучающе смотрела на Веру.

— Подливка? — спросила свекровь. — А я говорила, что с подливкой лучше. Денис, смотри, как мама говорила.

Денис молча накладывал себе пюре.

Вера взяла вилку, поковырялась в тарелке. Есть не хотелось. Совсем.

— А ты чего не ешь? — спросила Ирина Валентиновна. — Или наготовилась, а сама не голодна?

— Не очень хочется, — ответила Вера.

— Странно. Целый день дома сидела, неужели аппетита нет?

Сжала зубы. Целый день дома. Если бы.

— Я не сидела дома. Я работала.

— В праздник? — свекровь подняла брови. — Кто ж в праздник работает? Только дураки. Или те, кого не ценят.

Денис закашлялся, подавился котлетой. Вера молча протянула ему воду.

— Спасибо, — буркнул он.

— Вот видишь, — продолжала Ирина Валентиновна. — Заботится о тебе, а ты молчишь. Хорошая жена — это забота. А хорошая мать — это воспитание. Я тебя воспитала, Денис, чтоб ты людей ценил.

Вера слушала и смотрела в тарелку. Картошка остывала, подливка застывала плёнкой.

— Как там твоя работа, Вера? — спросила свекровь с приторной вежливостью. — Всё бегаешь за начальником?

— Работаю, — ответила Вера.

— Это я слышала. А что именно делаешь? Помогаешь?

— Помогаю.

— Значит, помощница. Я так и думала. Девочка на подножном корму.

Денис заерзал на стуле.

— Мам, ну хватит.

— А что? Я интересуюсь. Мы же семья, должны всё друг о друге знать. Вот ты, Денис, у нас программист. Это престижно, деньги хорошие. А Вера... помощница.

Вера подняла голову. Посмотрела на свекровь. Та улыбалась сладкой улыбкой, в глазах — лёд.

— Я филолог, — сказала Вера. — По образованию. Работаю с текстами.

— С текстами? — Ирина Валентиновна удивилась так, будто Вера сказала, что работает космонавтом. — А чего ж тогда помощником? Тексты писать не дают?

— Дают. Постепенно.

— Ну-ну. Лишь бы деньги платили. Хотя какие там деньги у помощника...

Денис встал, подошёл к окну, отвернулся. Вера смотрела на его спину и ждала. Ждала, что он обернётся, скажет что-то, защитит. Он не оборачивался.

— Денис, — сказала Ирина Валентиновна. — Ты чего встал? Ешь давай.

— Не хочу.

— Как это не хочешь? Вкусно же. Вера старалась.

Вера чуть не рассмеялась. Старалась. Для кого? Для этой?

— Я говорю, — продолжила свекровь, понизив голос до заговорщицкого, — вы бы с жильём решали. Квартира у тебя, Денис, хорошая, но детям нужно больше места. Вы подумали, где детей растить?

— Мам, нет ещё детей.

— А будут! Я верю, будут. Вы просто не торопитесь, а время идёт. Вере уже 33, после 35 вообще рожать сложно, сама знаешь.

Вера сжала вилку. Костяшки побелели, пальцы онемели.

— Ирина Валентиновна, — сказала она тихо. — Мы сами решим.

— Конечно, решите, — свекровь улыбнулась. — Я не вмешиваюсь. Я просто советую. Материнское сердце болит.

Денис повернулся от окна.

— Мам, давай заканчивать. Мы поели, спасибо. Вера молодец. Давай чай пить.

— Чай? — Ирина Валентиновна оживилась. — А с чем чай?

Вера встала.

— С пирогом. Я испекла.

— О, пирог. Ну давай, посмотрим, какой у тебя пирог.

Вера ушла на кухню. Там оперлась о столешницу, закрыла глаза. Руки дрожали. Глубокий вдох. Выдох. Потом достала пирог, нарезала, поставила на поднос. Когда вернулась в комнату, Ирина Валентиновна что-то тихо говорила Денису. Тот кивал, слушал, смотрел в пол. Увидев Веру, замолчали.

— Ой, какой красивый! — воскликнула свекровь, разглядывая пирог. — Сама пекла? Не из магазина?

— Сама.

— Молодец. Ну давай, клади.

Вера разложила пирог по тарелкам, налила чай. Села. Свекровь откусила кусочек, прожевала, задумалась.

— Неплохо, — сказала наконец. — Но я кладу больше корицы. И сахара меньше. А так съедобно.

Вера молчала. Денис ел пирог, не поднимая глаз.

— Спасибо за ужин, Вера, — сказала Ирина Валентиновна, промокнув губы салфеткой. — Старалась, вижу. Хоть и с оливками промахнулась, но ничего. Научишься.

Встала, прошла в прихожую. Денис пошёл провожать. Вера осталась за столом. Из прихожей доносилось:

— Ты смотри за ней, сынок. Баба с характером — это хорошо, но меру надо знать. И про детей думай. Не молодеете.

— Хорошо, мам.

— Целую. Звони.

Дверь закрылась. Тишина. Только чай остывал в чашках.

Дверь закрылась. Тишина повисла в прихожей, тяжёлая, густая, как кисель. Вера сидела за столом и смотрела на остывший чай. Плёнка на поверхности, недоеденный пирог на тарелке, крошки на скатерти. Картина маслом. Где-то за окном крикнули, засмеялись — праздник продолжался у других. У неё закончился.

Денис прошёл на кухню, сел напротив. Взял свою чашку, отхлебнул, поморщился — холодный.

— Ну чего ты застыла? — спросил. — Иди сюда.

Подняла голову, посмотрела на него. Сидит, в футболке растянутой, с пивным животом, волосы торчат. Её мужчина. Её защитник. Тот, кто должен был сказать «хватит» ещё час назад.

— Динь, — сказала тихо. — Почему ты никогда меня не защищаешь?

Денис вздохнул. Тяжело, устало, как будто она спросила, почему не вынес мусор.

— О господи, опять. Это просто мама, она добра желает. Не бери в голову. У неё характер такой, но она отходчивая.

— Отходчивая?

Встала, подошла к раковине, начала собирать посуду. Тарелки звенели, чашки стукались, вода лилась шумно, заглушая голоса за окном.

— Она меня пять лет пилит. Каждый ужин, каждый праздник, каждый раз, когда приходит. И ты молчишь. Сидишь и молчишь.

— А что я должен делать? Скандалить с ней? Она же мама.

— Ты должен был сказать, что оливки греческие. Что я три магазина объехала, пока их искала. Что я старалась. Что я не "совместное проживание", а твоя женщина.

Денис пожал плечами.

— Ну не нашла ты греческие. Бывает. Испанские тоже нормальные. Я ел. И мама ела. Ничего страшного.

Обернулась, посмотрела на него. В руках тарелка, вода капает на пол, на пальцы, на тапки.

— Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь.

— Чего я не понимаю? — Денис тоже встал, подошёл. — Чего ты хочешь? Чтобы я с мамой поссорился из-за оливок? Это глупо.

— Не из-за оливок. Из-за меня.

— Из-за тебя? Мама про тебя хорошо говорит. Говорит, что ты старательная, заботливая. Что у тебя дома чисто. Что готовишь вкусно, кроме соли.

Вера засмеялась. Сухо, горько, смех вышел каким-то чужим.

— Кроме соли. И кроме оливок. И кроме платья. И кроме детей. И кроме карьеры. И кроме всего.

Денис подошёл ближе, попытался обнять. Она отстранилась — резко, даже для себя неожиданно.

— Вер, ну чего ты завелась? Праздник же. Всё хорошо.

— Всё хорошо? — посмотрела на него. — У меня внутри всё горит. Я сегодня... — осеклась. Не про Максима же говорить.

— Что сегодня?

— Ничего. Устала.

— Ну отдохни. Ложись спать, я сам посуду помою.

Удивилась. За пять лет — впервые.

— Ты?

— А что? Я могу. Иди, отдыхай.

Стояла, смотрела на него. Может, он не безнадёжен? Может, правда любит?

— Ладно, — сказала. — Я пойду.

Вытерла руки, вышла из кухни. В спальне разделась, легла на кровать. Слушала, как Денис гремит посудой на кухне. Не разбил? Нет, вроде цело.

Потом тишина. Потом шаги. Денис зашёл, лёг рядом, повернулся спиной. Через минуту захрапел.

Вера лежала и смотрела в потолок. Вспомнила, что в кармане куртки лежит салфетка. Встала, пошла в прихожую. В темноте нащупала куртку, сунула руку в карман. Бумага тонкая, почти невесомая. Достала, вернулась в спальню, села на кровать.

За окном бухнул салют — кто-то праздновал с размахом. Взметнулись в небо огни, на секунду стало светло, тени заплясали на стенах. Потом снова темно.

Развернула салфетку. Детский рисунок. Три фигурки, держатся за руки. Внизу коряво выведено: «Моя семья».

Провела пальцем по линиям. Бумага тёплая от руки, чуть влажная. Мама, папа, дочка. Или сын? Не разобрать. Но три. Трое.

Понюхала салфетку. Кофейня. Корица. Ваниль. И что-то ещё — может, его одеколон? Глупости, не могло остаться. Но казалось, что пахнет.

Посмотрела на спящего Дениса. Храпит, развалился, занимает почти всю кровать. От него пахло пивом, баней, усталостью. Рядом с ним нет места. Ни для неё, ни для ребёнка, ни для семьи.

Перевела взгляд на комод. Там, в верхнем ящике, лежал сертификат. Пять тысяч на блендер. Рядом, на стиральной машине в ванной, — вафельные полотенца. Подарок свекрови.

Снова посмотрела на салфетку. Потом на комод. Потом в сторону ванной.

Салфетка, сертификат, полотенца. Три символа. Три жизни. Одна, которую она потеряла. Одна, которую терпит. Одна, которую ей навязывают.

Прижала салфетку к груди. Бумага хрустнула, но не порвалась. В ней была чья-то семья. Чужая, нарисованная детской рукой. Но настоящая.

Посидела так минуту. Потом аккуратно сложила, спрятала под подушку. Легла на самый край кровати. Тело затекло, но пошевелиться боялась — разбудить, объяснять, врать.

Денис храпел, занимал пространство. Она смотрела в стену и слушала этот храп. В носу защипало, слёзы потекли сами. Горячие, солёные, щипали глаза, нос заложило, дышать стало трудно.

Плакала тихо, в подушку, чтобы не услышал. Чтобы не пришлось объяснять, почему она плачет. Потому что сама не знала — от обиды, от усталости, от встречи с прошлым, от всего сразу.

В голове крутилось: «Моя семья». У кого? У той девочки. У Максима. У той женщины с длинными волосами.

А у неё?

Завтра нужно будет встать. Завтра будет понедельник. Завтра нужно будет смотреть на Дениса, ходить на работу, делать вид, что ничего не случилось.

А салфетка будет лежать под подушкой. Напоминание.

Плакала о себе. О той Вере, которая десять лет назад была смелой и счастливой. И о той, которая сейчас лежит здесь, с вафельными полотенцами в шкафу и сертификатом на блендер в ящике.

За окном снова бухнул салют. Кто-то праздновал. Кто-то был счастлив.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Не получалось. Перед глазами стоял Максим. Его улыбка. Его взгляд.

— Не ищи, — прошептала в подушку. — А он и не искал. Нашёл другую.

Денис во сне перевернулся, накрыл её рукой. Тяжёлой, тёплой, чужой.

Вера замерла, не дышала. Потом аккуратно высвободилась, отодвинулась ещё дальше на край.

Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть.