Глава 102 · Испорченный прием

Дмитрий Орлов произнес лишь одну фразу: «Проиграть достойному — не зазорно, но выиграть обманом — выше моих сил». Эти слова заставили попечителя округа оставить свои коварные замыслы.

На следующий день, ближе к вечеру, служители учебного ведомства прибыли на пристани и к гостиницам, где жили кандидаты, чтобы вывесить списки. Толпа студентов хлынула к стендам, выискивая свои имена. Однако на этот раз настроение у большинства было куда более приподнятым, чем прежде.

В сложной системе государственных экзаменов Империи первые две ступени — уездная и городская — служили для жестокого отсева. Третья же ступень, губернская, по своей сути была ближе к торжественному распределению. Здесь уже не столько выгоняли, сколько определяли место будущего чиновника в иерархии: пойдет ли он в элитную губернскую гимназию или останется в уездном училище.

Конечно, это не был абсолютный «проходной билет» — отсев составлял около тридцати процентов. Но по сравнению с уездным туром, где проходил лишь один из десяти, или городским, где выживал один из пятнадцати, этот этап казался преддверием рая.

Алексей еще не успел дойти до списков, как к нему подбежали несколько товарищей из города. Они сияли, размахивали шапками и наперебой кричали: — Поздравляем, Алексей Николаевич! Вы — первый за многие десятилетия в нашем крае, кто взял «Малое Тройное Золото»!

Алексей посмотрел на неспешно приближающегося Дмитрия. Тот с улыбкой кивнул, подтверждая новость. Наконец Алексей позволил себе облегченно вздохнуть и широко улыбнуться, отвечая на поклоны и поздравления сокурсников.

Народу вокруг становилось всё больше. Почти все сто семьдесят человек из города окружили Алексея. Они поздравляли его искренне, без тени зависти — за последние месяцы он сумел покорить их не только остротой ума, но и благородством поступков. В этой среде заслужить такое единодушное признание было труднее, чем свернуть горы.

Алексей стал их негласным лидером.

По старой традиции, победителю следовало бы выставиться, но карманы Алексея были пусты. Он смущенно развел руками: — Друзья, вы знаете мою ситуацию… Но обещаю: как вернемся домой, я соберу всех в лучшем трактире города!

Студенты дружно зашумели: все помнили, что Алексей отдал последние деньги за их общий проход на экзамен. Один из богатых наследников выкрикнул: — Помилуйте, Алексей Николаевич! Это мы должны вас потчевать! Если бы не ваша решительность, мы бы на этом солнцепеке все мозги растеряли, а не чины получали!

Многие подхватили: «Истинно так! Благодаря вам наш уезд показал небывалый результат!»

Алексей заинтересованно спросил: — И каков же итог? Сколько наших прошло?

— Из первой сотни лучших по всей губернии — шестьдесят три человека из нашего уезда! — возбужденно доложили ему. — Результат невиданный!

Голос Алексея даже дрогнул от волнения: — Неужто почти все поступили?

— Почти! Сто шестьдесят три человека из ста семидесяти зачислены в списки! — ликовали студенты.

Такой высокий процент успеха объяснялся просто: пока другие уезды часами томились в очереди под палящим солнцем, земляки уже работали в прохладном зале. В июльский зной отсутствие солнечного удара — это уже половина победы.

Алексей дождался, пока восторги немного утихнут, и поднял руку. Толпа замерла. — Братья, когда вернемся, давайте составим общее прошение на имя попечителя. Попросим его в виде исключения зачислить и тех семерых наших товарищей, что не добрали баллов. Ради такой славной победы и в честь «Малого Тройного Золота» он наверняка захочет проявить милость.

Толпа взорвалась криками одобрения. Студенты прыгали и обнимались, вызывая завистливые взгляды соседей из других уездов.

Когда радость немного улеглась, решили немедленно отчаливать. Это путешествие, где с ними обращались как с арестантами, порядком всем надоело.

Но едва матросы начали убирать сходни, на пристань влетела карета с гербом учебного ведомства. Служитель зычно объявил: — Господин попечитель приглашает пятерку лучших выпускников на торжественный обед и вручение знаков отличия!

Алексею и Дмитрию пришлось сойти на берег. — Мы будем ждать вас! — крикнули товарищи с палубы.

Алексей переглянулся с другом и покачал головой: — Нет, друзья, не стоит. Неизвестно, сколько продлятся церемонии. Плывите домой, а мы вернемся следом на обычном почтовом судне.

Прощание было долгим и теплым. Алексей и Дмитрий остались стоять на пустеющей пристани, глядя вслед уходящему кораблю и кружащим над ним чайкам. — Неужели мы это сделали… — тихо произнес Алексей.

Дмитрий глубоко вздохнул: — Да уж. Десять лет за книгами, полгода изнурительных испытаний, когда на одно место претендуют сотни… Поистине, путь к свету тернист.

Алексей на секунду замер, а потом печально улыбнулся: — Твоя правда.

В этот момент он думал не о своем триумфе, а о гораздо более глубоких вещах. Глядя на блестящий успех, которого он достиг так стремительно, он вспомнил своего отца — человека, который потратил на ту же мечту десятилетия, но так и не смог её достичь…

Раньше Алексею казалось, что жизнь его отца — это сплошная череда провалов. Вечные неудачи на экзаменах, промотанное состояние, жена, угасшая от болезни, на лечение которой не было ни гроша… Даже родовой дом заложили прохвостам, а когда сын — сам Алексей — был при смерти, закладывать было уже нечего. Если бы не милость юной барышни из дома Ивановых, Алексей бы просто не выжил.

А потом — жизнь из милости в чужом углу, торговля правописанием на рынке, где отца едва не превратили в калеку…

Алексей видел всё это. И хотя он никогда не говорил об этом вслух, в глубине души он всегда немного презирал отца. Он тщательно скрывал это чувство за маской «благородного мужа», но в мелочах оно прорывалось наружу. Наедине с отцом Алексей никогда не использовал почтительных обращений, вел себя скорее как равный, как друг — это выглядело доверительно, но в этом не было истинного сыновьего почтения. Почему с чужими людьми он был воплощением скромности, а с родным отцом — нет? Ответ был прост: скрытое высокомерие.

Более того, он полностью подчинил отца своей воле. Каждый шаг Николая Павловича должен был одобряться сыном. Их роли поменялись: Алексей стал властным «главой семьи», а отец — ведомым. Именно поэтому новость о женитьбе вызвала у Алексея такой гнев. Дело было не в разнице лет, а в том, что отец посмел проявить самостоятельность, вырваться из-под его контроля.

Если бы Николай Павлович и впрямь был полным неудачником, такая деспотичность сына была бы оправдана. Но теперь, пройдя через горнило экзаменов и увидев своими глазами, сколь беспощаден этот отбор, Алексей внезапно осознал: стать «просвещенным мужем» — это уже огромный успех! Это значит быть лучше девяноста пяти процентов всех соискателей в губернии.

Разве можно назвать неудачником человека, который вошел в число трехсот лучших среди пяти тысяч претендентов? Его бедность и беды были лишь следствием жестокости системы и запредельной конкуренции в их крае.

Глядя на ликующих сверстников, Алексей словно увидел призрака из прошлого: двадцать лет назад такой же Николай Павлович, полный надежд, стоял на палубе корабля, бросая прощальный взгляд на губернский город, и кричал: «Я вернусь сюда победителем!».

Для человека с таким прошлым, живущего в обществе, где авторитет отца — закон, такая перемена ролей была невыносимым бременем. Но Николай Павлович никогда не жаловался. Он знал, что сын умнее, что сын желает ему добра. Алексей был для него единственной соломинкой в бушующем море неудач.

И тут Алексея пронзила мысль: отцу наверняка было больно. Ведь рядом с сыном он потерял нечто бесценное — собственное достоинство. Даже став важным чиновником в управе, он всё равно не имел права голоса перед собственным ребенком. Благодарность и душевная боль сплелись в его сердце в тугой узел.

Лед в душе Алексея начал подтаивать. Он, кажется, начал понимать, почему отец так спешил с женитьбой. Николай Павлович хотел обрести хоть где-то свое место, вернуть себе достоинство главы дома, вырваться из состояния, когда статус есть, а уважения — нет.

— Если посмотреть с его стороны… — пробормотал Алексей себе под нос, — старик-то не так уж и виноват.

— О ком ты? — Дмитрий, заметив, что друг надолго ушел в себя, не выдержал. — Да так, об одном упрямце, — Алексей бросил на него быстрый взгляд и пошел вперед.

Дмитрий догнал его: — Послушай, пообедаем — и айда на набережную, на залив любоваться? Алексей покачал головой: — Нет. Хочу скорее вернуться. Домой потянуло.

Дмитрий вытаращил глаза: — А я думал, ты кремень, и сантименты тебе чужды. — Каким бы твердым ни было сердце, в нем всегда найдется место для дома, — Алексей снова ускорил шаг.

Глядя на его удаляющуюся фигуру, Аркадий лишь покачал головой: «Удивительный человек. С каждым днем меняется».

К великой радости Дмитрия, торжественный обед, устроенный попечителем, проходил прямо на борту роскошного прогулочного судна. На огромной палубе были расставлены столы. Здесь собрались пятьдесят пять лучших выпускников со всей губернии, чиновники учебного округа и почетные гости — седые профессора и отставные статские советники.

«За холмом зеленым терем, за теремом — пир горой, а в Питере пляски — хоть залейся водой». Испокон веков берега столицы и крупных губернских центров были местом, где золото текло рекой, а музыка не умолкала даже в самые темные времена.

Под лунным светом черная вода залива дрожала серебристой чешуей. Изящные прогулочные суда, залитые огнями, медленно скользили по глади. На каждом — роскошь, от которой рябило в глазах: заморские вина, певчие, выводящие нежные романсы, и господа в дорогих сюртуках, которые в такт музыке спорили о тонкостях французской поэзии.

Картина — хоть сейчас в раму и на стену: «Сытая жизнь империи».

Алексей со злостью отвернулся от борта и прошипел сквозь зубы: — «Танцуют все, а в селах плач, не слышит горя старый врач…»

Дмитрий поспешно дернул его за рукав: — Тише ты! Язык твой — враг твой, Алексей!

Алексей сидел с каменным лицом. Рядом с ними за столом расположилась пятерка лучших выпускников из прибрежного района. Если земляки были просто угрюмы, то эти ребята выглядели так, будто пришли на поминки. Их родные места сейчас горели, близкие прятались по лесам, а здесь, в центре, знать пила шампанское и обсуждала рифмы.

Обстановка за столом была тяжелой, как свинец.

Дмитрий шепнул Алексею: — Алеша, скажи мне, как им кусок в горло лезет, когда на востоке кровь льется?

Алексей только потянулся было к тарелке с запеченным сигом, но после этих слов вздохнул и положил приборы: — А кто сегодня днем больше всех рвался на набережную погулять?

Дмитрий покраснел: — Я же думал — на архитектуру посмотреть, а не на этот балаган.

— Раз пришли, будем сидеть, — тихо сказал Алексей. — Кормят здесь, по крайней мере, отменно. Земляки принялись за еду молча, а прибрежные ребята и вовсе ели с какой-то яростью, словно пытаясь заглушить голодом душевную боль.

Тут один из «старых авторитетов» — седой профессор в орденах — предложил забаву: пускай, мол, старая гвардия проэкзаменует молодежь экспромтом. Загадать загадку или каверзное двустишие: ответишь — молодец, не ответишь — пей штрафную.

Попечитель округа милостиво кивнул. Профессора начали с легкого — сыпали комплиментами, облеченными в сложную форму. Молодые таланты из других столов отвечали бойко, цветисто, зал то и дело взрывался аплодисментами.

Но когда очередь дошла до стола Алексея, один из профессоров — толстый господин с надменным лицом — сразу нацелился на них. Уж больно кислыми были их мины на общем празднике. — Слыхал я, ваш город славится своими умниками, — начал он. — Вот вам задачка. Наша Лавра — в шесть ярусов, с четырех сторон по семь окон, да восемь углов золоченых.

Он зашифровал в цифрах описание известного собора. Алексей не проронил ни слова. Он просто поднял руку и слегка помахал ладонью в воздухе.

Профессор решил, что парень пасует: — Что, не по зубам? Ну, даю второй шанс, а не то — штрафную до дна! — И выдал описание другого памятника: — Столп стоит, верхушка востра, как перо остро, тем пером по небу пишем, да всё море слышим.

В этот момент судно проходило под изящным каменным мостом. Алексей снова промолчал. Он лишь указал пальцем на арку моста, поклонился профессору, затем раскрыл ладони и плавно поднял их вверх.

Старик расхохотался: — Ну всё, господа, наш «первый ученик» онемел от страха! Просит пощады, кланяется! Пей, голубчик! Окружающие захихикали: «Вот и вылезло нутро, на словах лев, а на деле — баран».

Дмитрий не выдержал: — Мой друг вам уже дважды ответил, просто вы, господин профессор, за чинами остроту ума растеряли!

Старик побагровел: — Как ты смеешь⁈

— Вы спросили про ярусы и углы, — отчеканил Дмитрий. — Алексей ответил жестом: «Пятерня ровна, да пять пальцев — три длинных, два коротких». Идеально в размер и по смыслу!

В зале стало тихо. Профессор поперхнулся: — А второе? Про перо и море?

— Он указал на мост, — продолжал Дмитрий. — «Арка моста кругла, как зеркало светла, в том зеркале вся Империя видна». Раздались одиночные хлопки, которые переросли в овацию. Сам попечитель округа одобрительно закивал. Профессор, поняв, что его публично выставили дураком, буркнул что-то про «нужду выйти на воздух» и позорно бежал со стола.

Но остальные «старики» не унимались. Поражение коллеги их задело, и они решили отыграться на ребятах из прибрежного района, которые сидели тут же. Один совсем древний академик, откашлявшись, выдал длиннющую, тягучую фразу, полную лести в адрес начальства и самолюбования:

— «Долгих лет нашему краю, край не стареет, старец мудреет, мудрость — в чинах, чины — в делах, дела — в пирах, пиры — в соках земных, земля богата, богатство — в гостях, гости — вовремя, и это правильно».

Прибрежные студенты и так едва сдерживались, слушая эти бесконечные слащавые вирши. Но когда почтенный академик разразился столь бесстыдным самовосхвалением, их терпение лопнуло. Один из них, бледный от ярости юноша, рывком поднялся с места. Опрокинутый стул с грохотом ударился о палубу, заставив музыку смолкнуть.

Голос его, поначалу дрожавший, окреп и зазвенел над водой, как натянутая струна:

— «Беды — как море, море не сохнет, корень подсохнет, корень гнилой, шкура толста, совесть пуста, стыд вам неведом, с вами не по пути, край разорен, воины пали, мертвых не счесть, сердце болит, прокляты будьте!»

Закончив этот хлесткий, как пощечина, ответ, он круто развернулся и зашагал к борту. Все прибрежные студенты, не сговариваясь, поднялись и последовали за ним. Лишь у самого ограждения они на секунду замерли, вспомнив, что кругом вода, а берег далеко. Но ярость была сильнее страха: один за другим, под ошеломленными взглядами знати, они попрыгали за борт. Раздались тяжелые всплески — ребята поплыли в темноту, к видневшимся вдали огням моста.

Алексей тоже порывался встать, но Дмитрий мертвой хваткой вцепился ему в локоть, удержав на месте.

На палубе воцарилась гробовая тишина. Оскорбление было настолько прямым и страшным, что «старые авторитеты» сидели, багровея от стыда и злобы. Попечитель округа, чью политику только что назвали «гнилым корнем», помрачнел. Пир был безнадежно испорчен. Он сухо приказал капитану немедленно причаливать.

Когда пятерка сошла на берег, Дмитрий с тревогой спросил: — Как думаете, попечитель на нас не отыграется?

Алексей покачал головой: — А за что? Мы сидели смирно, чины его не поносили.

— Не забивай голову, — добавил он. — На твои оценки это не повлияет, он слишком дорожит репутацией справедливого судьи.

Дмитрий облегченно выдохнул: — Ну, тогда я спокоен…

Луна уже поднялась высоко, серебря верхушки деревьев. Алексей оглядел товарищей: — Где ночевать планируете?

Оказалось, что у всех есть пристанище. Братья-дворяне поехали к дяде, служившему в местной палате, у Петра в городе жил кузен. А сам Дмитрий хитро подмигнул Алексею — мол, заскочу к попечителю, «сглажу углы» после скандала.

Алексей только рассмеялся: — Ишь, сколько у вас родни! Один я сирота казанская, ни одного «дядюшки из Петербурга» в этом городе.

— Хочешь, со мной? — предложил Дмитрий.

— Нет уж, избавь, — отмахнулся Алексей. — Вспомнил я одно место. Ступайте.

Когда пути друзей разошлись, Ваня тихо спросил: — Барин, вы что же, в «веселое заведение» меня ведете?

Алексей отвесил ему легкий подзатыльник: — Сопля еще не обсохла по таким местам шастать!

— Так я ж спросил просто, — заныл Ваня. — А вы-то как, барин? Алексей только хмыкнул, едва не споткнувшись.

В городе было душно, как в парилке, поэтому народ массово высыпал на улицы. Лавки сияли огнями, извозчики лихо проносились мимо пешеходов. Алексей шел уверенно, словно по родной улице, не спрашивая дороги.

— Вы что же, бывали здесь раньше? — удивился Ваня.

— В прошлой жизни, — серьезно ответил Алексей.

— Ну и шутник вы! — восхитился слуга. — А может, и правда, в той жизни вы тут и жили? Хорошо, поди, в столице-то жить?

— А что хорошего? — отозвался Алексей.

— Как что? Красота кругом, всё как на картинке. Еды всякой — завались: расстегаи, стерлядь, утка в яблоках… — Ваня мечтательно сглотнул слюну. — Только бы две вещи исправить — и рай бы вышел.

— Какие же?

— Перво-наперво, жилье. Тут за каморку у черта на куличках надо столько денег отвалить, сколько я за всю жизнь не заработаю. А второе — кареты. Носятся как угорелые, в темноте того и гляди задавят…

Так, переговариваясь, они миновали шумные кварталы. Ваня уже начал прихрамывать: — Куда мы всё-таки идем?

— Ищу одну гостиницу, — коротко ответил Алексей.

— Так мы ж мимо десятка прошли! Почему в те не зашли?

— Потому что мне нужна именно эта.

— Какая?

— Пришли, — Алексей остановился перед крепким каменным зданием. Ваня поднял глаза и прочитал на вывеске: «Гостиница „Уют“».