Глава 81 · Вопрос жены

Едва лишь сани Надзирателя скрылись из виду, Николай Павлович круто повернулся к сыну и, насупив брови, строго произнес: — Ну а теперь ответь мне, Алеша: отчего ты мне давеча рта раскрыть не позволил? К чему эти недомолвки перед надзирателем?

Алексей лишь горько усмехнулся: — Батюшка, спорить с ним в тот миг — дело пустое и вредное. Словом его не переделаешь, а вот врага на ровном месте наживешь.

Николай Павлович еще пуще прежнего округлил глаза и в сердцах взмахнул руками: — Да ежели все чиновники на Руси мыслят так же, как этот супостат, так к какому черту мне это судейское кресло⁈ Пропади оно пропадом! Пойду обратно в деревню, землю пахать да рожь сеять!

Николай шутливо высунул язык и вставил: — Полно вам, дядюшка! На свете все вороны черны. Неужто вы средь этой стаи белого лебедя отыскать чаяли?

— Ну так и служить не стану! — запальчиво воскликнул Николай Павлович. — Я в управу шел для того, чтобы землякам помогать, а не ради слепой власти да сытого брюха! Не хочу, чтобы люди у меня за спиной плевались да проклинали весь наш род Морозовых до восемнадцатого колена! Он повернулся к сыну с твердым намерением: — Вот пройдут праздники, и я тотчас подам городничему прошение об отставке. С волками жить — по-волчьи выть, а я не волк!

Алексей в бессилии потер пальцами виски, выразительно зыркнул на Николая, который уже приготовился было горячо возразить старику, и мягко спросил: — Батюшка, а слыхали ли вы когда-нибудь старинную присказку?

— Какую еще присказку? — хмуро буркнул Николай Павлович.

— Чем выше чин — тем тоньше кожа; чем ниже чин — тем рожа дороже, — тихо проговорил Алексей. — Как раз мелкая приказная крапива — канцелярские писцы да квартальные — и отличаются самой черной душой, лютым беззаконием да бесстыдством. Большие же сановники себе такого не позволяют.

— Это отчего же? — Николай Павлович недоверчиво прищурился.

— Вы сами посудите, дядюшка, — подхватил Николай. — Высокий барин — он при должности, при деньгах, за тридцать лет службы всего наелся. Ему теперь подавай ордена, уважение в свете, да чтобы в газетах про его благодеяния писали ради доброй памяти в потомстве. А мелкий чиновник? Ему чинов высших не видать, славы — и подавно, терять нечего. Вот он и грабит обывателя дочиста, рвет кусок из горла, покуда при месте сидит. Как говорится: «Дерево без коры сохнет, а человек без стыда — весь мир покорит». Им бы карман набить, а до чести дела нет.

Николай Павлович слушал племянника, и лицо его становилось всё мрачнее. Он с тоской спросил: — И что же, неужто нет на эту нечисть никакой управы?

Николай развел руками и вздохнул: — Да они насквозь гнилые, сударь, только золото да силу признают. Толковать им про совесть да дворянскую честь — всё равно что глухому обедню служить. До скончания века не услышат.

Старик окончательно пал духом, но тут Алексей покачал головой: — И вовсе они не так безнадежны, Николай. С одной стороны — люди они тертые, а с другой — управиться с ними проще простого. Закон у них один: перед сильным гнуться, слабого жать! Христа ради их упрашивать — только время терять, им надобно силу показать. Чего они боятся, тем их и приструнить нужно. Юноша холодно усмехнулся: — Боятся места лишиться? Значит, надо держать их в таком страхе, чтобы они каждый день просыпались, как перед судом. Боятся за шкуру свою? Значит, пускай чувствуют, что над их головами всегда острый топор занесен.

— Да помилуй, Алеша! — Николай Павлович обреченно махнул рукой. — Кто ж суровее государя с лихоимцами боролся? Он их и вешал, и на каторгу ссылал, а извести под корень не сумел. Неужто ты, школяр, их напугать думаешь?

Алексей не стал пускаться в долгие объяснения — в этих делах уездной политики крылось немало таких тайн, о коих вслух говорить не следовало, тем паче в канун праздника. Он лишь промолвил с глубоким участием: — Батюшка, коли уж суждено вам над ними начальником стать, так надобно их волю уздами сдерживать, чтобы делали больше, а вредили меньше. В этом-то и кроется истинная мудрость: «с волками быть, да волком не стать» — уметь в грязи ходить, а самому чистым оставаться.

«Век живи — век учись, — подумал Алексей. — Толкуют чиновники про это „обмирщение“, дескать, мешай свет господень с грязью земною, а ведь свет и грязь, хоть и сошлись вместе, вовек единым целым не станут. Свет всегда светом останется, даже коли в преисподнюю опустится. За этой премудростью и впрямь надо к монастырским старцам идти, они растолкуют».

До Николай Павловича слова сына дошли мигом. На душе у него просветлело, и он бодро воскликнул: — И то правда! Пока я при делах бумажных в управе состоял, скольким людям помочь сумел! А уйду со службы — так и вовсе руки свяжут, пальцем шевельнуть на благо ближнего не смогу.

Алексей с Николаем, безмерно радуясь, что уберегли старика от опрометчивого шага, дружно закивали головой: — Вот именно, батюшка! Всякому ведомству такие честные люди, как вы, позарез нужны.

Николай Павлович довольно погладил окладистую бороду и хмыкнул: — Ну, это само собой… Да только тут же смутился и почесал затылок: — А ну как мне теперь с надзирателем знаться? У меня ведь от одного его вида желчь закипает.

— С подлецами, сударь, строгость держать не мудрено, — тихо отозвался Алексей. — Мудрено зла на них в сердце не держать. С благородным человеком повздорить не грех, а вот подлеца презирать — себе дороже. Вся наука в обращении с людьми к тому и сводится, чтобы с этой братией ладить уметь.

— И в чем же сия наука заключается? — со всей серьезностью спросил отец.

— В улыбке, батюшка. Только и всего, — едва слышно ответил юноша.

Утешив родителя и сбросив этот камень с его души, вся троица принялась внимательно осматривать старое подворье. Картина, надо сказать, предстала печальная: двор по колено зарос бурьяном да сухой травой, в заброшенных покоях вовсю хозяйничали пауки, из мебели не осталось и ломаного стула, а на дверных косяках пыль лежала чуть не в два вершка толщиной — точно здесь целое столетие живая душа не появлялась.

Увидев, в какое запустение пришло его родовое гнездо, Николай Павлович не выдержал. Глаза его покраснели, ноги подкосились, и он повалился на колени прямо в вековую пыль. Слезы градом покатились из его глаз, оставляя темные дорожки на грязном полу. Сперва он лишь тихо и горько всхлипывал, но вскоре тоска захлестнула его, и старик зарыдал в голос, сотрясаясь всем телом: — Батюшка мой, матушка любезная!.. Сын ваш непутевый, негодный… до чего дом наш довел, до какого разорения… Истинный грешник перед вами!..

В этом плаче было столько непритворной, искупительной боли, что у молодых людей сжались сердца.

Заметив, что отец от надрывного крика зашелся тяжелым кашлем, Алексей с Николаем поспешили к нему, бережно подхватили под руки и вывели на свежий воздух, усадив на уцелевшее крыльцо. Алексей принялся ласково его успокаивать: — Ну полно вам, батюшка, не убивайтесь так. Вы ведь усадьбу эту заложили не корысти ради, а чтобы матушке лекарство справить — то была нужда крайняя, Господь свидетель. Ныне же дом наш снова к нам воротился. Вот приберем здесь всё, вычистим — покойные дедушка с бабушкой на небесах только порадуются.

Николай Павлович поднял на сына заплаканное лицо, утер кулаком щеки и встрепенулся: — Твоя правда, Алеша! Твоя правда, сынок! Надо немедля за дело приниматься, дочиста всё выскоблить, чтобы дедушка с бабушкой нынешний Новый год уже в своих родных стенах встречали!

Алексей про себя аж холодным потом облился от такого рвения и попытался воззвать к рассудку: — Да помилуйте, батюшка, праздники же на носу! Где мы сейчас, в канун Рождества, трезвых поденщиков сыщем? Давайте уж лучше после Крещения я найму артель, они враз всё в порядок приведут…

— И слушать не желаю! — отрезал старик. В некоторых вещах Николай Павлович бывал упрям как добрый десяток мулов. Он решительно тряхнул головой: — Раз дом обратно выкупили, негоже дедушке с бабушкой еще целый год на чужбине томиться!

Алексей со вздохом уступил и повернулся к Николаю: — Делать нечего, брат. Пойди разузнай в посаде — может, за два рубля серебром в день кто согласится лопатой да тряпкой помахать?

— Опять не дело говоришь! — снова вмешался Николай Павлович. — Из-за нашего с тобой нечестия дом в прах обратился, нам самим этот грех перед предками и замаливать. Своими руками трудиться станем!

«Я-то в чем согрешить успел?» — мысленно возопил Алексей к небесам от такой несправедливости, но вслух перечить отцу не осмелился.

— Коль без белоручек моих обойтись желаешь — так я и один справлюсь! — Николай Павлович окончательно вошел в роль грозного главы семейства, поднялся на ноги и принялся засучивать рукава.

— Что вы, батюшка, я сам всё сделаю, — поспешил заверить его Алексей. Парень он был почтительный и добрый, и меньше всего хотел, чтобы отец в праздничные дни на него обиду затаил.

— Дядюшка, позвольте и мне подсобить! — выказал истинное товарищеское благородство Николай.

— Премного благодарен, Коля, но не стоит. Это наше семейное покаяние, — строго ответил Николай Павлович, но тут же добавил: — Ты нам лучше водицы из колодца наноси, а уж мы тут сами шуровать станем.

«Называется — отказался от помощи», — мысленно усмехнулся Николай.

Сказано — сделано. Николай поспешил со двора к саням Еремея, дабы скакать обратно за ведрами, бочками да метлами. Алексей же вместе с отцом, согнувшись в три погибели, принялся вручную дергать сухую траву во дворе.

Прошел час, а дело едва сдвинулось с места. Алексей разогнул затекшую спину, поглядел на бескрайнее море бурьяна и предложил: — Батюшка, тут этой травы столько, что мы до второго пришествия ковыряться будем. Может, ну её? Давайте пустим пал, да выжжем весь двор к чертям?

— Ни в коем разе! — Николай Павлович утер пот со лба окровавленной ладонью. — Тут благоговение нужно! Истинное усердие!

Прошло еще четверть часа. Поглядев на свои стертые до крови пальцы и на всё так же густо заросший двор, Николай Павлович тяжело вздохнул, бросил пучок сухой полыни на землю и хмуро молвил: — Ладно… Неси огниво. Поджигай.

Хоть в деле очищения двора методы и переменились, Николай Павлович по-прежнему твердо стоял на своем и чужих людей в дом не пустил. В итоге два книжных червя, не привыкших к тяжелому труду, до самого вечера махали метлами да тряпками, и к исходу дня сумели привести в божеский вид лишь парадную залу да две небольшие спаленки.

Когда время перевалило за полдень тридцатого декабря, Алексей окончательно выбился из сил. Посмотрев на уставшего, осунувшегося отца, он с сомнением спросил: — Батюшка, а не сочтут ли покойные дедушка с бабушкой за дерзость, если мы их в такой полупустой дом пригласим? Не будет ли это грехом?

Николай Павлович, у которого от непривычной работы давно ломило поясницу и гудели колени, лишь напустил на себя строгий вид: — Ишь, разворчался, балабол!

С этими словами он обессиленно опустился в кресло и вяло махнул рукой: — Ступай, сынок, умойся первый. Я сам уже и пальцем пошевелить не могу.

— Тогда отдыхайте пока, батюшка.

Алексей развел огонь в чугунной печке, которую им заботливо доставил Еремей, поставил согреваться большой медный чайник и ушел к себе смывать вековую пыль.

Вымывшись дочиста и облачившись во всё новое — в светло-голубой шелковый сюртук и пахнущую обновкой суконную поддевку, — он вышел в залу в самом добром расположении духа. На дворе уже сгущались сумерки. Из-за забора то и дело доносились веселые хлопки шутих и треск петард, а в морозном воздухе разлился острый запах порохового дыма. На сердце у юноши впервые за долгое время потеплело — пришло настоящее праздничное настроение.

Он помог отцу подняться с кресла, проводил его умыться и переодеться. Когда Николай Павлович вышел к нему в праздничном платье, на улице окончательно стемнело, а канонада новогодних выстрелов за окном слилась в один сплошной гул.

Вдруг в тишине комнаты раздалось громкое и дружное «уррр» — у обоих под ложечкой засосало так, что хоть караул кричи. За работой они совсем позабыли, что с самого утра маковой росинки во рту не было. Отец с сыном растерянно переглянулись, осмотрев голые углы. Алексей сглотнул слюну и развел руками: — Батюшка, да у нас ведь в закромах ни зернышка, ни корочки хлеба. Как же мы без праздничного ужина-то?

Николай Павлович, однако, ничуть не смутился. Он заговорщицки подмигнул сыну и похлопал его по плечу: — А ну-ка, сынок, раскинь своими учеными мозгами, придумай что-нибудь!

Алексей округлил глаза и с досадой воскликнул: — Да помилуйте! Вы — отец, я — сын, это вам положено о пропитании семейства заботиться!

— Ну нет, у кого голова лучше варит, тот пускай и выход ищет, — Николай Павлович лукаво улыбнулся, выказав самое безмятежное плутовство. — Полно тебе комедию ломать, Алеша. Неужто я своего сына не знаю? Разве ты мог про это позабыть?

Алексей оторопел, а затем на его лице появилась виноватая улыбка: — Эх, батюшка… Вижу я, что из нас двоих настоящий хитрец — это вы… Ваша правда, я еще днем попросил дядю Еремея собрать нам корзину с провизией. Должно быть, уже на подходе.

И точно: не успел он договорить, как в ворота постучали, и во двор вошли Еремей с сыном своим, великаном Степаном, неся на коромыслах тяжелые кули. Алексей поспешил им навстречу: — Дядя Еремей! Ну зачем вы сами-то по морозу пошли? Послали бы одного Степана, мы бы подсобили.

Старик добродушно рассмеялся: — Что ты, Алеша! В канун праздника надобно вдвоем ходить — пара к паре, на счастье и для доброго прихода в новом году.

Алексей со Степаном живо притащили из горницы большой круглый стол и принялись расставлять угощения. Соседская щедрость превзошла все ожидания: на столе вмиг уместилось добрых два десятка тарелок! Тут были и запеченный гусь, и сочная буженина, и заливное из стерляди, и новогодние сдобные калачи с пирогами. А увенчал всё это великолепие бочонок старого выдержанного меда — Еремей специально откупорил тот самый, что заложил в погреб еще в день рождения Степана. Новогодний стол должен ломиться от яств, а уж про умеренность в такую ночь никто и не помышлял.

Мужчины присели к столу, дружно опрокинули по паре чарок за здоровье и процветание, после чего Еремей с сыном поспешили откланяться — дома их ждала хозяйка и семейное застолье.

Проводив дорогих гостей до ворот и заперев тяжелый засов, Морозовы вернулись в дом. В просторной, еще гулкой зале их осталось всего двое. Каждое сказанное слово отзывалось легким эхом в пустых углах. Малочисленный был их род, сиротливый…

Почтив память предков и совершив положенный поклон перед домашним алтарем, Николай Павлович вернулся к столу. Пригубив еще чарку ароматного меда, он ласково посмотрел на сидящего напротив сына и со вздохом произнес: — Ну, Алеша… В наступающем году тебе ведь шестнадцатый годок пойдет. Пора бы мне уже к свахе сходить, присмотреть тебе добрую невесту из приличного дома, да о женитьбе потолковать.

— Куда спешить-то, батюшка? — благодушно отозвался Алексей, уплетая сочного речного окуня. Никто у него куски не перехватывал, никто над ухом не шумел — благодать, да и только!

— Как это «куда»? — Николай Павлович строго насупил брови. — Наш род уже три поколения как на одном волоске держится — по одному сыну в колене! Нам надобно, чтобы в доме детский смех был… то бишь, детский смех не умолкал, чтобы внуков было полон двор! Нельзя такое дело откладывать.

— Батюшка, — Алексей отложил приборы, сделал глоток горячего чая и принялся загибать пальцы: — Вы сами посчитайте. Весной, в феврале — уездный экзамен; в апреле — губернский; в июне — окончательный, на звание гимназиста. Ежели всё пройдет удачно, в декабре нас ждет строгая министерская аттестация. А еще через год, в мае — новые испытания, и коли выдержу — в августе опять экзамены на высшую ступень…

Алексей загибал палец за пальцем, но этот ученый подсчет лишь сильнее раззадорил его родителя. Николай Павлович хмуро хмыкнул и перебил: — Ты мне зубы не заговаривай! Хочешь сказать, коли всё пойдет как по маслу, так тебе еще через три года на столичные экзамены ехать?

Алексей шутливо втянул голову в плечи: — Воля ваша, батюшка, но я лишь о том мыслю, что сперва не худо бы чин кандидатский получить, а уж потом и семейным гнездом обзаводиться.

Николай Павлович лишь головой покачал: — А ну как ты к тридцати годам этот чин выслужишь? Мне что, до седых волос внуков ждать, так и не сподобившись понянчить?

Юноша горько усмехнулся: — Ну, я чай, не до такой степени безнадежен, чтобы пять раз проваливаться… Тут он осекся, вспомнив «славные подвиги» самого Николая Павловича на экзаменационном поприще, и, поняв, что сболтнул лишнего, поспешно исправился: — Ну, то есть, конечно, и с шестого раза преуспеть — тоже великая честь.

— То-то и оно! Экзамен — дело такое, тут фортуна нужна: коли повезет, так с первого захода проскочишь, а нет — так и за век не высидишь, — вздохнул Николай Павлович. — Погляди хоть на Семена Васильича! Какого ума человек, истинный пиит, а губернский барьер так и не одолел. Твои познания, конечно, добры, но до его таланта тебе еще расти и расти.

— Куда уж мне, мне до него как до луны, — шутливо отмахнулся Алексей, переводя взгляд на стол. — Ох, батюшка, кажись, мне косточка рыбья в горло попала…

— Ты мне разговор не уводи! — прикрикнул на него Николай Павлович, грозя пальцем. — О невестином подборе у тебя голова болеть не должна. Я сам свата найду, обо всем слажу, а твое дело — в книги смотреть да науки превзойти.

Алексей аж подпрыгнул на стуле: — Помилуйте, батюшка! Так кто же женится-то в конце концов — вы или я?

— Молчать, негодник! — Николай Павлович шутя стукнул его черенком ложки по лбу. — Женитьба — дело родительское, святое. Твоего, сорванца, ума тут не требуется: приведут к алтарю, перекрестят, «согласен» вымолвишь — вот и вся твоя забота!

Алексей лишь крякнул про себя. Он и не ожидал, что в этом вопросе родитель проявит такое гранитное упрямство. Спорить было бесполезно, и юноша уткнулся в свою тарелку, помалкивая.

Николай Павлович, который обычно во всем слушался дельных советов сына, завидев его притихшим, смягчился сердцем. Он поглядел на Алексея с отеческой нежностью и вздохнул: — Алеша, сынок… Я ведь только в этом деле тебе свою волю объявлю. А коли потом супружница тебе не по сердцу придется — так воля твоя: заводи хоть пять, хоть десять полюбовниц да содержанок, слова поперек не скажу. Идет?

— Да накой мне столько-то? — искренне изумился Алексей. — Батюшка, сын ваш — не какой-нибудь столичный повеса или гуляка-гусар. Мне бы душу родную найти, чтобы в ладу да покое век скоротать. Человеку ведь для счастья много ли надо? Первое — здоровье, а второе — мир на душе. А ежели мне на шею дюжину девиц писаных повесить, я ж не то что на супружеском ложе преставиться могу, так меня одни их бабьи склоки да капризы в гроб раньше времени вгонят! «Хотя, — лукаво подумал он про себя, — от двух-трех красавиц я бы, пожалуй, не отказался…»

— Тьфу, никакого в тебе мужеского размаха! — фыркнул Николай Павлович. — Ты о главном своем призвании на этой земле забывать не смей.

— Это о каком же? — насторожился Алексей.

— Продолжить наш род и прославить имя предков! — отчеканил Николай Павлович каждое слово. — Причем первое, запомни, куда важнее второго.

— Я вам что, жеребец племенной?.. — едва слышно буркнул юноша.

— Мне дела нет! — Николай Павлович воинственно расправил усы и округлил глаза. — Чтобы родил мне с десяток внуков, не меньше! Иначе я и на смертном одре глаз сомкнуть не смогу!