Глава 82 · Тайны приказ

Громкий треск петард возвестил об уходе старого года, и едва миновала полночь, наступил год новый.

В пятую стражу первого дня новолуния отец с сыном были уже на ногах. Почтив предков и отведав первой праздничной трапезы, Алексей чинно отвесил земной поклон родителю и получил из его рук заветный конверт с монетами. Юноша уже было прицелился юркнуть обратно в перину, чтобы досмотреть предутренний сон, но Николай Павлович был неумолим: велел сыну отправляться с визитами к родне и знакомым.

— А вы-то отчего дома остаетесь? — удивился Алексей. За последние два года он привык к тихому, уединенному празднованию и теперь, возвращаясь в суетный мир, чувствовал себя не в своей тарелке.

— Мне надлежит дома быть, гостей встречать, кои к нам с поздравлениями пожалуют, — с великой важностью ответствовал Николай Павлович.

«Не иначе как втихомолку подушку давить собрались», — засомневался Алексей, гадая, много ли охотников найдется их порог оббивать. Однако, как бы ни было лень, а приличия блюсти надобно. Делать нечего, пришлось Алексею отправляться восвояси — по гостям.

Благо, почти вся его почтенная родня да наставники обитали в одном большом квартале. Сперва Алексей засвидетельствовал почтение старейшине рода, получив еще один конверт. Тут-то он и обнаружил, что чин его в родословной весьма высок: кроме пары-тройки дряхлых старцев, которым под восемьдесят, перед ним — шестнадцатилетним юнцом — были вынуждены бить челом почтенные мужи пятидесяти-шестидесяти лет.

Алексей заподозрил было, не пронюхали ли эти хитрецы о его внезапном богатстве, желая выманить ответный подарок, но в праздник о дурном мыслить не пристало. Он лишь доставал заготовленные отцом конверты и с самым благостным видом похлопывал «племянников» по плечу: — Ну-ну, умница… Господь вознаградит…

Когда запасы подарков иссякли и толпа просителей рассеялась, Алексей оправил полы нового сюртука, покинул главный дом и направил стопы к восточному флигелю, где располагалась школа.

В праздники занятий, вестимо, не было, но старый учитель (Thẩm Luyện) пребывал на своем посту. Хоть отношения у них не заладились с первого дня, пройти мимо и не поздравить наставника было бы верхом неблаговоспитанности.

Сказать по совести, Алексею совсем не хотелось видеть суровый, точно из камня высеченный лик учителя. Тот вечно держался с ним холодно, цедил слова сквозь зубы, и от одного его взгляда у юноши всё праздничное настроение прахом шло.

Но в то же время Алексей был ему искренне благодарен. За эти годы под началом учителя он вызубрил «Четверокнижие» и «Пятикнижие» так, что они отскакивали от зубов, постиг сокровенный смысл канонов и одолел все пухлые тома комментариев Ромальского. Хоть Бог и наградил Алексея светлым умом да памятью отменной, на всё про всё ушло больше года тяжких трудов.

Алексей-то думал, что после канонов они приступят к изящной словесности, начнут изучать тонкости построения «восьмичленных сочинений» — все эти «вступления», «переходы» да «заключения», кои на экзаменах превыше всего ценятся. Куда там! Учитель заставлял его штудировать древних мудрецов времен до нашей эры, а затем гнал по трудам Аристотеля и Платона. Помимо стоицизма, заставлял зубрить даже учения прочих вольнодумцев древности. Полгода юноша пичкал голову историей и трактатами, отчего даже в теле спал — сделался худ и бледен.

А вот к самому нужному — к искусству написания экзаменационных эссе — учитель его так и не подпустил. Алексей хоть и помалкивал, но в душе у него уже пожар полыхал от нетерпения. Он твердо решил: сегодня, под предлогом поздравления, припрет старика к стенке и спросит: «Батюшка, в следующем месяце уж экзамен уездный, неужто вы так и не научите меня эти чертовы сочинения писать?»

В таких раздумьях подошел он к дверям школы, да так и замер. У входа стояли двое незнакомцев в надвинутых на глаза шляпах. На плечах — широкие черные плащи, а на поясах — кривые сабли.

Алексей похолодел, нутром чуя неладное, но постарался сохранить самый беспечный вид. Он вежливо поклонился и спросил: — Дозволено ли мне войти, господа хорошие?

Тот, что стоял слева, смерил его ледяным взглядом — опасным и тягучим, точно яд кобры. От этого взора Алексею стало не по себе. Осмотрев юношу, незнакомец вновь уставился в пустоту перед собой, словно того и не существовало вовсе.

Алексей повторил вопрос: — Так можно ли пройти?

— Прочь отсюда, — процедил левый, сузив глаза, и в полумраке блеснули его неестественно белые зубы. — Убьем на месте, и спрашивать не станем.

Алексея обдало ледяным потом. Он воочию увидел в глазах этого человека полное презрение к чужой жизни. Отступив, он поспешил прочь.

Лишь отойдя на приличное расстояние, он обернулся: двое в черном по-прежнему стояли не шелохнувшись, точно изваяния.

Алексей со всех ног бросился искать старейшину рода. Тот как раз закончил прием гостей и отдыхал в боковой комнате. Позабыв про всякий этикет, юноша ворвался внутрь, плотно затворил дверь и зашептал:

— У наставника беда стряслась! У дверей его флигеля двое в черном стоят, при саблях, никого не пускают!

Старейшина Морозов вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Лицо его сделалось непроницаемым, и он глухо спросил: — Что за сабли? Как выглядели?

— На японские похожи, да только обух прямой, без изгиба, и сами они покороче будут, — принялся вспоминать Алексей, силясь унять дрожь.

Старейшина прикрыл глаза, и после долгого, гнетущего молчания из уст его вырвалось лишь три слова: — Жалованные мечи…

— Опричники Тайного приказа? — голос Алексея всё-таки сорвался. Вот уж от чьего имени по всему царству у младенцев в колыбели кровь стыла! Тайный приказ, чьим верным знаком и грозным отличием были эти самые короткие жалованные мечи, не знал пощады.

Старейшина тяжело кивнул: — Они… Всё-таки выследили, пришли.

От мысли, что эти ищейки явились средь бела дня, прошли в самую глубь усадьбы Морозовых, и никто из дворни даже ухом не повел, становилось не по себе. По спине пробежал липкий холодок.

— Неужто наставник в каком заговоре повинен? — у Алексея в голове зашумело, пред глазами так и поплыли страшные картины: казематы Петропавловки, дыба, пыточные клещи да плаха.

— Нет, сынок, не то, — старейшина не стал высмеивать испуг юноши. Ежели кто перед Тайным приказом колен не затрясет, так он либо безумец, либо смертник, обретший покой. Лицо старика сделалось суровым, как никогда: — Они не казнить его пришли. Они явились звать твоего учителя обратно на государеву службу, в чины.

В мыслях у Алексея тут же предстал образ его сурового, как каменное изваяние, наставника: в расшитом золотом кафтане с царского плеча, с черным кортиком на поясе и с нагайкой в руке. От такой картины юноша аж рот разинул. Лишь минуту спустя он сумел выдавить: — Да как же так? Учитель ведь — человек книжный, университетский… Какое отношение он к этим палачам имеет?

— Эх… — старейшина тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. — Моя в том вина. Всё из-за меня.

Алексей безмолвствовал, почтительно ожидая, пока старик совладает с нахлынувшим чувством раскаяния. Прошло немало времени, прежде чем Морозов-старший опустил руки и глухо произнес: — Ладно. Будущее нашего рода теперь на твои плечи ложится, Алеша. Посему скажу тебе всю правду, без утайки, дабы ты вперед осмотрительней был и дров не наломал.

Алексей кивнул, ловя каждое слово: — Слушаю вас, батюшка.

— Учитель твой здесь, в уезде, уже года четыре безвыездно кукует, — старейшина указал на стул напротив себя. — Положенный по закону траур по матери в двадцать семь месяцев уж как полтора года сошел. Ты не задумывался, отчего он всё в глуши сидит да школяров муштрует?

Алексей качнул головой: — Не ведаю, сударь.

— А дело в том, что еще два года назад из Сената приказ пришел — назначить его столоначальником в Юстиц-коллегию. Да только я этот указ под сукно спрятал, силой и мольбами удержал его в посаде, не пустил в столицу. Глаза старика наполнились глубокой кручиной: — Государь наш ныне умом совсем в божественное ушел, монастырскими делами да молитвами занят, а делами в заемных палатах да в Сенате заправляет клика темных дельцов и лихоимцев. Честному чиновнику, истинному ревнителю правды там места нет. А ты ведь знаешь нрав своего учителя! Ежели бы он в Питер явился — седмицы бы не прошло, как его со службы погнали. И ладно бы просто погнали, так ведь прямиком в казематы Тайной канцелярии или в подвалы Сыскного приказа угодил бы!

Алексей согласно кивнул. Тут спорить было не с чем — нрав у наставника и впрямь был такой, что скорее шея сломается, чем хребет погнется.

— По заведенному в государстве обычаю, — удрученно продолжал старейшина, — ежели чиновник опосля траура не желает тотчас в строй возвращаться, ему дозволено подать прошение, дескать, «от кручины великой здоровье подорвал, усердствовать в делах не имею сил». Мы с братом так поначалу и рассудили, и бумагу в столицу отписали.

Морозов-старший тяжело вздохнул, и лицо его подернулось тенью обиды: — Да только объявился в Питере один подлец, старинный недоброжелатель твоего наставника, коий спать спокойно не мог, зная, что брат в уезде прохлаждается. Накатал он донос в Тайный приказ, изволите видеть: «Морозов-де сказывается больным умышленно, а сам в душе держит дерзкие мысли и недовольство супротив государевой воли». Государь, выслушав сию клевету, разгневался не шуточно и велел Тайному приказу доставить ослушника в столицу под конвоем.

— Но коли так, батюшка, отчего же вы говорите, что его зовут в чины, а не на плаху? — недоумевал Алексей.

— А в том-то и чудо, что за брата пред государем нежданно замолвил слово сам граф Лукьянов, главный начальник Тайного приказа, — пояснил старейшина. — Он упросил государя не губить человека, а определить его на службу в собственную канцелярию Приказа. Ведомство-то огромное, бумаг, доносов да следственных дел — горы, вот и понадобился им толковый, грамотный столоначальник, дабы весь этот казенный оборот в порядке содержать.

— А-а, стало быть, должность при штабе, чисто гражданская, — Алексей понимающе кивнул.

Надо сказать, сударь, что за последние два года имя графа Лукьянова гремело по всей империи. Об этом вельможе первого ранга ходили удивительные слухи: поговаривали, будто он рос вместе с государем с малых лет, был ему чуть ли не молочным братом, а однажды во время бунта в загородном дворце лично заслонил его от пули. Любовь и доверие царя к нему были безграничны, в чем легко можно было убедиться, едва взглянув на его бесчисленные титулы.

Ныне граф занимал посты шефа Тайного приказа, командующего Гвардейским корпусом и генерал-губернатора столицы. В его руках сходились все нити сыска и безопасности государства. Под его жестким началом даже вечно враждующие между собой Особые канцелярии и Тайные сыскные отделения приутихли и не смели носа высунуть. Силой своей он уступал разве что канцлеру Сухорукову, но по части близости к царскому уху стоял на целую голову выше.

Куда более удивительным было то, что о грозном начальнике опричников в народе и в Сенате шла на редкость добрая слава. Высшие чиновники хвалили его за «учтивость к ученым людям и радение о пользе государственной», а простые обыватели пересказывали легенды о том, как он «царя от изменников спас» да «хитростью извел лихого воеводу Колычева». Словом, являл он собой сущую диковинку среди вельмож Тайного приказа.

Конечно, только такому могущественному человеку было под силу унять монарший гнев и устроить университетского человека в сыскное ведомство так, чтобы петербургские чистоплюи-либералы не подняли крик на всю Россию.

— Да только учитель твой уперся — и ни в какую! — приглушив голос, посетовал старейшина. — Честь и доброе имя для него дороже жизни, и мысль о том, чтобы надеть мундир Тайного приказа и войти в это осиное гнездо, для него невыносима. Еще в декабре, перед самым Николиным днем, из столицы фельдъегерь с приказом прискакал, так брат его чуть ли не взашей вытолкал, наотрез отказавшись. Я еще тогда почуял, что добром это не кончится… Ну вот, дождались.

— И как же нам быть теперь, батюшка? — встревоженно спросил Алексей.

— Ничего не предпринимай… — бессильно махнул рукой старейшина. — В наших краях издавна твердят: «Лучше с самим чертом повздорить, чем опричнику дорогу перейти». Это первое правило для всякого, кто желает в живых остаться да чин сберечь. Не хочешь, чтобы усадьбу по бревнышку раскатали, а родню по миру пустили — сиди тихо и жди, чем дело кончится.

Алексей мрачно повиновался. Они так и остались сидеть в боковой комнате, боясь нарушить гнетущую тишину, покуда за окнами окончательно не стемнело. Наконец дверь приотворилась, и в комнату скользнул Роман, старший сын старейшины. Лицо его было бледным: — Батюшка, от дяди вести. Люди из Тайного приказа через него передать велели… Сам-то он их слушать не пожелал, заперся в кабинете. Офицер с ним битый час через дверь беседовал, увещевал, а после отбыл с миром. Сказал, через пару дней наведается снова.

— Брата-то… не обидели? Силу не применили? — с тревогой в голосе поднялся с места старейшина, потянув за рукав Алексея. — Пойдем, Алеша, проведаем его.

— Постойте, батюшка, не ходите, — поспешно перебил Роман. — Дядя сам просил передать, чтобы к нему сейчас никто не совался. Говорит, пускай сперва с мыслями соберется, дух переведет, тогда сам к вам выйдет. Офицер тот, к слову, оказался здешним губернским полковником Тайного приказа, держался весьма учтиво, так что за жизнь дяди можете не опасаться.

Раз уж сам наставник просил одиночества, старейшине и Алексею ничего не оставалось, как отказаться от своей затеи. Юноша посидел еще немного, послушал, как старик сокрушенно вздыхает да крестится на образа, после чего почтительно откланялся и побрел к себе.

Из-за этих тревожных вестей праздничное настроение улетучилось окончательно. Алексей поначалу хотел было навестить старую знакомую, седьмую дочку мельника, да заглянуть к Степану, но на душе было так муторно, что он передумал и просто завалился спать.

Все последующие дни он верным псом кружил около усадьбы наставника, стараясь разузнать хоть крупицу новостей. И дело было не только в почтении к старику Морозову. В те времена на Руси связь между учителем и учеником была покрепче кровных уз: коли наставник в опалу попадет, так и на ученике клеймо на всю жизнь останется. Судьбы их переплелись, точно корни старой ивы, — не разорвать.

Алексей теперь горько жалел, что в прошлой своей жизни, будучи успешным дельцом, тратил время лишь на кутежи да сделки. Читать бы ему побольше исторических хроник, глядишь, и знал бы про нынешние времена что-то сверх школьной программы… А так — помнил лишь имена пары царей да великих битв, а кто кому в Сенате подножки ставит да чья звезда к закату клонится — Бог весть. Ни выгоды извлечь, ни беду отвести.

«Ладно, — решил он после недолгой хандры, — буду действовать по совести, а там куда кривая вывезет». Успокоившись, он принялся рассуждать: как этот переполох отзовется на его будущем, на семье и на самом учителе.

Восьмого января Алексей собрался было выйти на пристань — проветриться, да прямо у порога его перехватили Трофим со Степаном. Степан, увидев друга, облегченно выдохнул: — Ты бы хоть весточку подал, что дом сменил! Кабы не Трофим, я бы тебя до вторых пришествий искал.

Алексей улыбнулся и пригласил гостя к чаю, но Степан лишь замахал руками: — Недосуг, Алеша! Батюшка велел тебя немедля доставить. Срочное дело у него к тебе, идем скорее.

Алексей попросил Трофима предупредить Николая Павловича, а сам поспешил вслед за Степаном.

Придя во флигель за школой, он увидел наставника. Тот, накинув на плечи старенький, потертый армяк, сидел посреди двора. Двое других сыновей учителя вместе с матушкой вовсю суетились в комнатах: паковали кастрюли, связывали тюки с перинами да подушками — словом, вовсю ладили дорожную кладь. Видно было, что семья собирается в дальний путь.

Алексей негромко поздоровался. Хотел было помочь Степану поднять тяжелый сундук, но учитель спустя минуту поднял голову и сухо произнес: — Оставь, Степан и сам справится. А ты, Алексей, возьми бумагу, перья да чернила и ступай в школу. Жди меня там. Сказав это, он поднялся и ушел в дом, бросив через плечо: — Сядь за первую парту.

Юноша послушно кивнул. Оставив свои вещи, он взял предложенные Степаном письменные приборы и осторожно вошел в зал «Тишины».

Хоть занятий не было уже больше недели, в школе не было ни пылинки. Окна сияли чистотой — видать, домочадцы учителя каждое утро прибирались здесь по привычке.

Алексей мельком глянул на свое привычное место в последнем ряду, но, помня строгий наказ, разложил тетради на первой парте и молча сел.

В зале стояла такая тишина, что он отчетливо слышал, как гулко и часто бьется его собственное сердце. Прислушиваясь к этому ровному ритму, Алексей почувствовал, как недавняя тревога и суета мало-мальски отступают.

Вдруг издалека донеслись тяжелые, размеренные шаги. Они странным образом совпадали с биением сердца Алексея — становились всё громче, всё отчетливее, пробуждая в душе странный трепет.

Когда шаги замерли у порога, Алексей невольно вскочил. Пред ним предстал учитель — всё такой же, как и на тысяче утренних уроков до этого: с пухлой папкой бумаг под мышкой, со строгим лицом и прямой, как струна, спиной. Однако Алексей приметил перемену: прежде наставник к одежде был небрежен, мог и в помятом сюртуке выйти, а тут — видать, и баню принял, и облачился в новый, с иголочки, темно-зеленый кафтан. На голове красовалась аккуратная шапочка. Весь облик его дышал безупречным порядком.

Словно возвращаясь к старым добрым временам, Алексей впервые за долгое время произнес приветствие от самого сердца: — Доброго утра вам, наставник!