Глава 83 · Новости из империи

— Садись.

Учитель сел за массивный дубовый стол, выпрямив спину, и указал на место перед собой. Алексей послушно опустился на скамью. В огромном, пустом зале школы их было только двое, и от этого каждое слово наставника обретало особую тяжесть.

Голос учителя зазвучал сурово и громко: — Я позвал тебя в первый же день года. Ежели тебе это не по нутру — воля твоя, можешь уходить сей же час, я зла не затаю.

Алексей лишь горько усмехнулся про себя. Он давно привык к «колючему» нраву наставника, коий слов не выбирал и сахаром их не пересыпал.

Видя, что ученик и не думает уходить, учитель едва заметно кивнул: — Добро. Раз остался — слушай внимательно и не пропусти ни единого слова. Ибо… — голос его внезапно дрогнул и стал тише. — Ибо это последний урок, который я тебе даю.

У Алексея в голове роились сотни вопросов, но он сжал зубы и промолчал.

— Прежде чем начнем, я должен кое-что прояснить, — продолжал учитель, глядя куда-то поверх головы юноши. — Брат мой сказывал, что тебе известна причина нынешней суматохи. И ты, верно, уже догадался, чем дело кончилось. Да, я принял чин в канцелярии Тайного приказа. Однако тебе не стоит опасаться за свою честь. Между нами официально нет звания наставника и ученика. Я присмотрю тебе другого учителя, почтенного человека, и ты сможешь забыть об этом знакомстве, как о дурном сне.

Лицо Алексея залило краской негодования. Он вскочил, не в силах более сдерживаться: — То, что вы говорите — оскорбление для меня! Прошу вас, заберите эти слова обратно!

Учитель с удивлением посмотрел на него и вздохнул: — Не горячись, Алеша. Посуди здраво: в нынешние времена связь со мной тебе только навредит. А со временем — и вовсе может погубить.

Алексей про себя горько хмыкнул: «Да вся округа знает, что я у вас в ученье! Ежели я сейчас заявлю, что знать вас не знаю, так меня только на смех поднимут». А вслух он твердо произнес: — Алексей Морозов поступает так, чтобы не было стыдно перед Богом и людьми. Коль я назвал вас наставником, так тому и быть до самого гроба.

Учитель долго вглядывался в лицо юноши, словно пытался прочесть его сокровенные мысли, и наконец медленно кивнул: — Знаешь ли ты, отчего я всё это время не желал признавать тебя своим учеником в открытую?

Алексей качнул головой.

— Оттого, что я не знал, кто ты есть! — отчеканил наставник. — Ты прячешь свои помыслы слишком глубоко, а ум твой так остер, что страшно становится. Я не мог понять: станешь ли ты со временем великим мужем, опорой государства, или же превратишься в хитрого смутьяна, коий погубит отечество… Я не желаю, чтобы потомки, поминая какого-нибудь великого злодея, называли меня его учителем. Посему я ждал. Ждал, покуда не увижу в тебе верного и честного человека.

Алексей изумленно выдохнул: — Так вот оно что…

— «Вот оно что» — это ты к чему? — прищурился наставник.

— Да нет, это я так, к слову, — уклонился от ответа юноша.

— Небось решил, что именно из-за этого я не учил тебя сочинять экзаменационные эссе? — на губах учителя промелькнула тень улыбки.

— Не стану скрывать, такая мысль меня посещала, — признался Алексей.

— Ты слишком плохого мнения о моем суждении, — покачал головой Илья Петрович. — В науках я ни на йоту не лукавил и не давал тебе поблажек.

Алексею оставалось только молчать и слушать.

— Да, — продолжал наставник, — на экзаменах требуют это самое «восьмичленное сочинение». Но пойми: сама форма — это лишь пустая скорлупа. Шесть частей, восемь абзацев. «Вскрытие темы», «подхват», «рассуждение», «основной довод» и так далее. С твоим-то умом тебе и дня хватит, чтобы выучить, в каком порядке слова расставлять. Но толку-то от этой мертвой схемы?

Он подался вперед, и взгляд его сделался пронзительным: — Неужто ты думаешь, что если просто вызубришь форму, то у экзаменатора в министерстве глаза загорятся от восторга и он тут же впишет имя Алексея Морозова в список первых медалистов?

Учитель возвысил голос: — И не надейся! Чтобы вырваться вперед, ты должен написать такое сочинение, которое заставит экзаменатора вскочить и в восторге ударить по столу!

— Что же это за сочинение такое, наставник? — спросил Алексей.

— В нем должны гармонично слиться три начала: Разум, Слово и Дух, — ответил Илья Петрович. — Такое сочинение для уставшего цензора, чей взор помутился от сотен пустых листов, — словно глоток доброго старого вина. Он забудет про усталость и станет смаковать каждую твою строку. И коли ты не допустишь в тексте дерзкой ошибки против канона, у него рука не поднимется не вписать твое имя в список лучших.

— Научите, наставник, как достичь такого совершенства? — почтительно попросил Алексей. Он понимал: сейчас наступил тот самый миг, когда ученый муж передает бесценный опыт, накопленный за десятилетия тернистого пути к чинам.

Наставник заговорил медленнее, чеканя каждое слово: — Чтобы обрести Разум, надобно зреть в корень, изучать толкования мудрецов эпохи и первоначальный смысл слов древних философов. Чтобы обрести верное Слово, надобно искать его в книгах Древности и времен Золотого века империи. А чтобы обрести Дух, надобно вновь и вновь перечитывать великих мастеров слога времен падения старых царств и расцвета былых династий.

Сказав это, он перевел дух и посмотрел на Алексея: — Теперь-то ты уразумел, отчего я заставлял тебя зубрить сотни философов и древние хроники всех веков?

— Надобно было заложить фундамент, — ответил Алексей. — Вы хотели, чтобы я сперва наполнил ум знаниями, без которых невозможно создать ничего стоящего.

— Именно так. Ученость — это корень, а экзаменационное эссе — лишь ствол. Корень питает дерево, а ствол являет его силу миру. Лишь когда твои знания достигнут небес, ты сможешь писать легко и изящно, словно узоры на парче вышивать.

Наставник кивнул, а затем в голосе его снова зазвучала горечь: — Нынешние экзамены в упадке. А всё оттого, что темы стали мелкими, а выбор ответов — еще уже. Дошло до того, что иные недоросли возомнили, будто вовсе не нужно знать ни истории, ни великих предков. Думают: зазубрим пару пустых оборотов, авось и проскочим. И даже если такому везунчику удастся обмануть судьбу и выслужить чин — то беда для народа и позор для короны!

Он холодно усмехнулся: — К тому же, эти проходимцы могут провести лишь захудалого губернского чиновника, но в столице на высшем суде их живо выведут на чистую воду. Глянь на Сенат, на Академию — разве есть там хоть один человек с пустой головой? Нет, сударь, там сидят мужи, чей ум — палата знаний. Такие люди в чины по чистой случайности не попадают.

Алексей кивнул. Он знал, что на высших испытаниях работы проверяют сами государственные канцлеры и министры — люди глубочайшей учености, кои за версту отличат истинный талант от пустого подражания.

— Ну а теперь я научу тебя самому искусству «восьмичленного сочинения», — перешел наконец к делу наставник. — У него есть жесткий порядок, каждое предложение подчинено строгому уставу. Написать красиво, сохранив при этом глубокий смысл в таких тесных рамках — всё равно что выстроить роскошный чертог внутри ореховой скорлупы. Это, пожалуй, самый трудный вид словесности. Недаром говорят: кто постиг тайну «восьмичленки», тот сможет и стих великий сложить, и оду написать — у такого мастера каждое слово бьет наотмашь, как плеть, и ранит до крови.

И наставник принялся объяснять: начал с «вскрытия темы», подробно разобрал все хитрости, приемы и запретные ходы, кои подстерегают ученика на этом пути. К тому моменту, когда он закончил рассказывать о финальных строках, прошел целый день.

Закончив передавать Алексею все тонкости искусства «восьмичленных сочинений», учитель выглядел вконец изможденным. Он устало откинулся на спинку стула, и голос его стал глухим:

— Твой дядя уже пригласил нового учителя, некоего кандидата наук из другого города. Учит он строго, но слишком уж зажат в рамки правил. Для обычных школяров это, может, и благо, но вам с Николаем уже в следующем месяце на экзамен идти, так что нет нужды учиться у него с азов.

С этими словами он пододвинул к Алексею стопку листов толщиной почти в локоть, от которых всё еще веяло свежими чернилами:

— Здесь собраны труды великих мастеров слога. Я переписал их для тебя собственноручно.

Наставник указал на пометки, сделанные на полях:

— Те, что помечены словом «Вникнуть», — это образцы работ нынешних уездных и губернских чиновников. Помни: кто-то из них наверняка окажется в комиссии, когда ты пойдешь на первый тур. Те, что отмечены как «Постичь», написаны высшими сановниками из Академии. Ежели дойдешь до столичного финала — именно такие люди будут судить твой слог. А те, на которых написано «Твердить ежедневно», принадлежат перу нашего главного попечителя образования и министра просвещения. Эти — самые важные. Хочешь высокий балл — вложи в них всю душу.

Тут учитель замялся, и лицо его стало непроницаемым:

— Есть еще один… Его сочинения я переписывать не стал, но в каждой лавке их продают как святыню. Сходи, купи сам… и тоже читай каждый день.

Алексей молча кивнул. Он понимал, что речь о канцлере Сухорукове — человеке, чье имя наставник даже произносить брезговал.

— Я велю тебе изучать их не для того, чтобы ты подпевал их мыслям, — сурово добавил учитель. — А для того, чтобы ты понял, как эти великие мастера строят свои доводы. Каким бы подлецом ни был человек, в искусстве слова он может быть мастером. Коль хочешь создать шедевр, учись у лучших, даже если они тебе противны.

Алексей почувствовал, как в груди разливается тепло. Наставник, презиравший всякое чинопочитание, ради него переступил через свою гордость и подготовил «карту» по всем правилам политической игры. Юноша низко поклонился:

— Век не забуду вашей науки, учитель.

В зале совсем стемнело. Они сидели друг против друга, едва видя очертания лиц. Наконец Алексей решился:

— Наставник… отчего же вы всё-таки решили вернуться на службу?

Учитель долго молчал. Вместо ответа он спросил сам:

— Алеша, ты на экзамены зачем идешь?

Алексей коснулся рукой тяжелой стопки бумаг и ответил просто:

— Чтобы власть иметь. Чтобы в чины выйти.

В этот миг перед разлукой ему не хотелось казаться святошей и скрывать свои помыслы.

— И зачем тебе это? — допытывался учитель.

— Чтобы жить с достоинством. Чтобы я сам, мой батюшка и все, кто мне дорог, жили в достатке. В этом и есть смысл. Я привык отвечать за то, что мне по силам. А до мировых бед мне дела нет.

Учитель невесело усмехнулся:

— Ловко ты меня поучаешь. Мол, «не лезь, не в свое дело».

Алексей не стал отпираться:

— В столице сейчас порядки темные. Вы человек прямой, вам на это смотреть невмоготу будет. Но что может один мелкий столоначальник? Ваше слово — как камень в болото: круги пойдут и затихнут, а вас самих в трясину затянет. Стоит ли оно того?

— Ты думаешь, я не знаю? — голос учителя вдруг дрогнул. — Я ведь не безумец, Алеша. Я тоже люблю покой и не хочу беды своим близким.

— Так зачем же тогда ехать? — Алексей подался вперед, вглядываясь в темноту. — Говорят, из Тайного приказа за вами не с мечами пришли.

— Они не мечами меня взяли, — почти выкрикнул наставник. — Они мне сводки из Генерального штаба показали. Я не хотел смотреть, да они заставили. Знаешь ли ты, мальчик, что пока в столице пиры закатывают да казну делят, границы нашей империи на честном слове держатся? Что враг уже у порога, а в крепостях — ни пороха, ни хлеба?

— Начнем с юга, — голос наставника дрожал от ярости. — Степные кочевники год за годом безнаказанно разоряют наши земли от предгорий Алтая до самых восточных границ. Миллионное войско наше — точно бумажные тигры: смотрят, как враг хозяйничает на нашей земле, и слова поперек сказать не смеют! В прошлом году вождь степняков Алтан-хан ворвался вглубь страны, двадцать дней жег и грабил деревни, угнал в рабство десять тысяч душ. Убытки — миллионы золотом!

Наставник говорил всё громче. Даже в густой темноте Алексей видел, как лихорадочно блестят его глаза.

— А на востоке? — продолжал он. — Морские разбойники и пираты жгут побережье. Прошлым летом их вожаки, сговорились с заморскими чертями, вывели в море сотню боевых джонок и разом ударили по всем портам! Сразу после святок они разгромили наш гарнизон, взяли штурмом прибрежные города. Куда приходят эти псы — там наши воеводы первыми пускаются в бега! Города полыхают, людей режут, женщин бесчестят! Угоняют народ, топчут пашни… Это ведь житница нашей страны, ее казна! От них вреда сейчас больше, чем от южных орд.

Учитель перевел дух и добавил: — Да и на юго-западных окраинах, в горах да лесах, племена вольных горцев почуяли слабость власти и подняли мятеж. Пока полыхает не сильно, но с каждым днем разгорается всё ярче. Жизнь простого люда там превратилась в сущий ад.

Учитель с силой ударил кулаком по столу: — Алеша! Спрашиваю тебя: зная, что Отечество в такой беде, неужто ты и дальше намерен лишь о своем брюхе да о теплом местечке печься? Неужто скажешь, что тебя это не касается?

Алексей сидел точно громом пораженный. Все эти годы он видел вокруг лишь покой и достаток. Люди жили мирно, трудились, отдыхали… Да, он слышал краем уха о морских разбойниках, но с тех пор как он оказался в этих краях было тихо. Он, как и все обыватели, привык думать, что беда где-то далеко и их не коснется.

Слова наставника прозвучали как набат, пробудив Алексея от сладкого сна о «тихой гавани»… Мысль о том, что где-то прямо сейчас пираты жгут и убивают, пока он строит планы, как бы пристроить батюшку на доходное место, заставила его щеки гореть от стыда. Он не смел поднять глаз на учителя.

Наставник больше не кричал. Он поправил фитиль и зажег масляную лампу. В тусклом свете Алексей увидел его суровое, полное глубокой печали лицо. Голос наставника стал мягче: — Не серчай на меня, Алеша. Не тебя я виню, а сердце мое изболелось, вот и сорвался на крик.

Алексей качнул головой и тихо спросил: — Наставник… но почему же мы, простые люди, обо всём этом ничего не знали?