Глава 84 · Учитель и ученик

— Земли наши на востоке изрезаны берегами да островами, — начал учитель, и голос его стал сухим, как старый пергамент. — А морские разбойники хитры, аки лисы. Нынче они потрошат те острова, а воеводы прибрежные, дабы шкуру свою спасти, вести об этом держат под строгим замком. До поры до времени до нашего уезда эхо не долетало. Но шила в мешке не утаишь — скоро и в захолустье правду узнают. И помяни мое слово: как только люди с островов на материк побегут, пираты за ними следом явятся. Прямо сюда, под наши окна.

Наставник смотрел перед собой с такой невыносимой мукой, что казалось, вся боль империи отразилась в его глазах.

— Со всех сторон враги, Алеша. Государство наше, точно старый дед, болезнями изъедено. Ежели не взяться за лекарьство немедля — не видать народу покоя, а короне — долголетия.

Алексей заметил, как в уголках глаз учителя блеснули слезы. Тот страдал по-настоящему, до самой глубины души.

— Наставник… коли на границах такая беда, — тихо спросил юноша, — зачем же вы в столицу едете? В самое пекло?

— Оттого и еду, что корень болезни там, в Петербурге!

Пламя в душе учителя вспыхнуло с новой силой. Он резко ткнул пальцем в потолок, словно указывая на само небо:

— Кто мы есть? Мы — великий народ! Что есть наше Отечество? Пять веков мы были Первым Царством под солнцем! Так было встарь, так есть ныне, и так… — он запнулся на миг, но закончил твердо: — Так будет и впредь!

— Кто нас одолеть может, кроме нас самих? — голос учителя гремел под сводами школы. — Заморские разбойники? Да это лишь горстка крыс! Степные ханы? Сильны они лишь с виду, а внутри — труха! Не от штыка иноземного мы падем, а от руки предателей, что внутри сидят!

— Кто же они, эти предатели? — едва слышно спросил Алексей. Чем сильнее распалялся учитель, тем холоднее и яснее становился ум юноши.

— Враги Отечества — это клан Сухоруковых, отец и сын! — отчеканил Илья Петрович. — Старик Сухоруков спелся с придворными лизоблюдами, вкрался в доверие к государю. Лишь на сладких речах да подношениях свое величие воздвиг! На языке у него мед, а в кармане — удавка для честных людей. Всю власть под себя подмял. А сынок его, младший Сухоруков? Тот и вовсе черт во плоти! Умом не обделен, память имеет дьявольскую, в интригах — мастер, а в коварстве — равных нет.

— Старик во всем с сыном совет держит, шагу без него не ступит. В министерствах их так и прозвали: «Первый и Второй канцлеры». Оба — людоеды. Государя морочат, чины продают, ордена за взятки раздают. Кто богатства хочет — несет им подношение. А есть и такие бесстыдники, что в «названые сыновья» к ним записываются, лишь бы в гору пойти. Люди уж и стишки горькие слагают: «Коль в науках ты слаб — не беда, коль мошна тяжела — ты судья! Коль Сухоруков у власти стоит, только золото громко звучит!»

Учитель перевел дыхание, его трясло от негодования:

— Погляди на генералов наших южных! Что ни воевода — то трус и лизоблюд, зато перед Сухоруковыми на коленях ползает. Откупились — и в ус не дуют! А как кочевники грабить начинают, так эти «герои» в лесах прячутся, пока враг с полной добычей не уйдет. А потом? Потом палят из пушек в пустое небо, бьют в барабаны — победу празднуют! Чтобы перед государем отчитаться, они своих же крестьян режут, головы им бреют под вражьи и в военную коллегию везут — дескать, «вот сколько врагов положили». С такими воеводами врагу и разведка не нужна.

— А наше побережье? — учитель снова сорвался на крик. — Его как жирный кусок мяса на растерзание отдали! Младший Сухоруков цену на всё установил: хочешь в исправники — гони тысячу, хочешь в губернаторы — тридцать тысяч вынь да положь. Чиновники, что в очереди за должностью стоят, всё имущество закладывают, в долги влезают. А «младший канцлер» хитер: сам им в долг дает под проценты грабительские! И вот такой делец дорывается до власти… О чем он думает? О народе? Нет, он думает, как три шкуры с людей содрать, чтобы долг отдать да себе в карман насыпать! Какое ему дело до живых душ, когда у него в глазах одни рубли светятся?

— И к чему это привело? — голос учителя стал пугающе тихим. — Купцов обобрали до нитки, рыбаков загнали в угол, а неприкаянные вольнодумцы да мелкие чиновники, потерявшие надежду на правду, толпами бегут к пиратам, становясь их проводниками. Поговаривают, что среди этих «морских чертей» семеро из десяти — наши же люди, доведенные до отчаяния, и лишь трое — настоящие заморские разбойники. Вот оттого их и не выжечь каленым железом, оттого они и лютуют! Кабы не это лихоимство, породившее великую обиду в народе, разве пошли бы честные люди на союз с душегубами?

Наставник перевел дух, и каждое его слово теперь звучало твердо, точно удары молота по наковальне: — Ежели эту гнилую опухоль не вырезать сейчас, подобные нарывы покроют всё тело империи — от севера до юга. И тогда день, когда наше государство станет неизлечимым, уже не за горами.

Закончив свою долгую речь, он отчеканил: — Я еду в Петербург с одной целью: сойтись лицом к лицу с этим «первым и вторым канцлерами»!

Слушая наставника, Алексей окончательно всё понял: «Вот он — его последний урок». В душе он был согласен с учителем, но врожденная осторожность подсказывала: валить все беды огромной страны на одного-двух человек — дело сомнительное. Однако сейчас было не время для споров. Нужно было во что бы то ни стало выбить из головы старика эту самоубийственную затею.

Алексей напряженно размышлял, подбирая слова, и наконец осторожно заговорил: — Наставник… коли партия Сухоруковых так сильна, а люди чести разрознены и слабы, не разумнее ли будет на время уйти в тень? Затаиться, выждать момент, а не бросаться на рожон, подставляя голову под удар?

Лицо учителя исказилось от разочарования. Он-то ждал, что после его пламенной речи Алексей воспылает праведным гневом, а этот ученик, словно ледяной истукан, остался при своем и еще смеет советовать ему «не кипятиться». Учитель вспылил: — Ежели каждый будет лишь о своей шкуре печься да обиду в кулаке сжимать, когда же мы избавимся от этой напасти? Каждый день промедления — это лишний дюйм гнили в теле Отечества. А коли болезнь станет неизлечимой, что тогда⁈

— А где же наши «глашатаи правды»? — спросил Алексей. — В Сенате, в надзорных ведомствах сотни прокуроров да ревизоров. Неужто все они — прихвостни Сухорукова?

Ревизоры и глашатаи — важнейшая опора власти в те времена. В их обязанности входило надзирать за чинами и перечить даже самому государю, ежели тот неправ. Порой их слово весило больше, чем воля монарха.

— Конечно, нет! — учитель вскинул брови. — Только те, в ком совести ни на грош, примкнули к ним. Человек с искрой божьей в душе в такие игры не играет.

— Так отчего же они молчат? — Алексей нахмурился. Он чувствовал, что истина уже где-то рядом.

Наставник бессильно вздохнул: — Оттого, что после того памятного бунта, когда сотни чиновников вышли на площадь с протестом, государь отвернулся от ученых людей. Он стал карать «глашатаев» с лютой жестокостью. И когда остальные увидели, как ломают хребты самым стойким, они замолкли, точно рыбы. Кто же посмеет пойти против Сухорукова, зная, что за его спиной стоит… высочайшее доверие государя?

— Доверие государя… — медленно повторил Алексей и замолчал.

Эти слова подействовали на наставника как удар громом. Он замер, точно изваяние. Воздух в комнате словно застыл, и даже пламя лампы внезапно задрожало и притухло, погружая их в зловещие сумерки.

Алексей попал в самую точку: бороться с министром — это одно, а идти против воли самого царя — совсем другое.

В полумраке школы тусклый свет лампы ложился на лицо учителя. Он был человеком незаурядного ума и, конечно, мгновенно считал подтекст слов Алексея. Пережив первый шок, он порывался было опровергнуть эту крамольную мысль, но, как ни мучился, не мог подобрать достойных слов.

Старик сидел неподвижно, и тени на его лице сменяли друг друга: сначала растерянность, затем мучительная боль, колебание и, наконец, ледяная решимость. Прошло немало времени, прежде чем Алексей услышал его негромкий, размеренный голос: — Государь наш — монарх святой и мудрый. Он лишь временно ослеплен коварными временщиками, кои замутили чистую воду государственного правления. Стоит Его Величеству узреть истинное лицо старого лиса Сухорукова, как он немедью искоренит зло и вернет державу на праведный путь.

Алексей в это «ослепление» не верил ни на грош. Имея под рукой верных опричников из Тайного приказа, кои проникают всюду, государь, небось, точно знает, сколько рубах в сундуке у Сухорукова и сколько раз за ночь его сынок в кабаках буянит.

Юноша давно уже пытался разгадать натуру своего будущего «главного начальника». Еще когда нынешний царь, будучи лишь племянником покойного государя, взошел на престол, он не побоялся вступить в схватку с могущественным канцлером Лазаревым, который и возвел его на трон. В одиночку он противостоял всему Сенату в споре о «Великом чине» и за несколько лет прибрал к рукам абсолютную, безраздельную власть.

Спор о Великом чине: исторический конфликт, в котором император вопреки воле чиновников настоял на присвоении высокого титула своим покойным родителям, что позволило ему утвердить личную власть над госаппаратом.

Алексей был твердо убежден: называть такого правителя глупым или слабым — значит совершать роковую ошибку. Царь был мастером интриги и терпения. Он держал при себе Сухорукова лишь потому, что тот был удобен и полезен. И пока не найдется кто-то еще более покорный и сметливый, монарх будет терпеть этого «старого волка».

Но главное, что понял Алексей: этот государь был до мозга костей чертовски эгоистичен. Будь иначе, разве стал бы он десятилетиями не выходить к народу, запершись в покоях и тратя все силы и время на поиски призрачного эликсира бессмертия? Сам царь говаривал: «Я творю сие в посте и молитве, дабы вымолить благоденствие для подданных». Алексей же про себя усмехался: «Ты просто смекнул, что быть самодержцем — сладко, а вечным самодержцем — еще слаще. Вот и хочешь просидеть на троне тысячу лет, не давая места ни сыновьям, ни внукам».

Юноша уже подбирал слова, готовясь к самому дерзкому и опасному разговору в своей жизни — он хотел сорвать покровы с этой тайны и удержать наставника от поездки в столицу. Он был готов рискнуть, зная, что такой благородный муж, как учитель, никогда не выдаст их беседу.

— Наставник, неужто вы не задумывались… ведь когда-то… — начал он.

Но не успел Алексей договорить, как учитель резким жестом оборвал его и тихо, но властно прикрикнул: — У стен есть уши!

Алексей вздрогнул. Холодное слово «Тайный приказ» пронеслось в голове, и спина мгновенно стала влажной от пота. Он тут же прикусил язык.

Наставник некоторое время сидел, опустив голову, а когда поднял взор, лицо его было безмятежным и спокойным. Он заговорил медленно: — Твои думы могут быть правдой, а могут — кривдой. Но я не желаю их слушать. Государь для подданного — что отец для сына. Отца не выбирают, и сын всегда должен быть на стороне родителя. И если отец впал в заблуждение, долг сына — вовремя подать голос и предостеречь его, дабы тот вернулся на стезю истины. Сын не должен искать выгоды и тихой гавани, забывая о своем долге.

Он встал, и в его осанке читалась непоколебимая, почти пугающая решимость. Слова его врезались в самую душу Алексея: — И если отец поначалу не поймет помыслов сына и в гневе накажет его — я приму это со смирением. Если же для того, чтобы глаза отца открылись, потребуется моя жизнь… что ж, пусть я буду первым, кто ее отдаст.

Сказав это, он махнул рукой и вышел, не взяв с собой ни единой вещи. С высоко поднятой головой, чистый душой и помыслами, он широким шагом покинул школу. Алексей остался сидеть в полном одиночестве, пока первые лучи рассвета не озарили класс. Лишь тогда он медленно поднялся, прижал к груди стопку экзаменационных образцов и побрел в противоположную сторону.

Алексей прекрасно понимал: его жизненный путь и путь учителя расходятся в разные стороны. Но он также осознавал, что его собственная судьба теперь навсегда отмечена печатью этого человека. Связь, превзошедшая кровное родство, навеки соединила двух людей с полярными взглядами на мир — связь, которую не разорвать и через тысячу лет.

Спустя пять дней учитель с супругой и младшими сыновьями отправились в путь. Они отчаливали от пристани, чтобы по Великому каналу держать путь на север, в самое сердце империи — в Петербург.

Проводить учителя пришли все ученики, и Алексей был среди них. Облаченный в простой белый кафтан, с холодным и отрешенным лицом, он со стороны наблюдал за сценами прощания. Он не рыдал в голос, как младшие мальчишки, и не рассыпался в дежурных пожеланиях «доброго пути» и «мягкой посадки», как старшие. Он казался чужаком, хранящим гробовое молчание посреди общего шума.

Кое-кто из учеников бросал на него косые взгляды, шепчась: «Видать, воротит нос оттого, что наставник в опричники пошел. Боится, как бы тень на его репутацию не пала». Были и такие, кто втайне злорадствовал.

Когда всё семейство Морозовых уже поднялось на борт, и лодочники начали убирать сходни, готовясь поднять якорь, Алексей, всё это время стоявший неподвижно, вдруг оказался у самого края причала. Наконец он заговорил: — Наставник, прошу вас, погодите минуту.

Голос его не был громким, но в наступившей тишине его услышал каждый.

Учитель с нечитаемым выражением лица посмотрел на Алексея и тихо спросил: — Что еще?

Там, на пристани, под ясным дневным небом, Алексей медленно подобрал полы своего кафтана и решительно опустился на колени. Толпа замерла, не понимая, что он замышляет.

Алексей звучно произнес: — Я учился у вас два года. Мы были учителем и учеником на деле, но не по закону. Сегодня мы расстаемся, и Бог знает, свидимся ли вновь. Прошу вас, примите мои три поклона и даруйте мне право зваться вашим официальным преемником.

Никто не знал, какая мучительная борьба происходила в его душе, прежде чем он решился произнести эти слова.

Не дожидаясь ответа учителя, он трижды коснулся лбом досок причала, после чего так и остался стоять на коленях.

Наставник с изумлением смотрел на своего лучшего ученика. Он осознал, что так и не смог разгадать Алексея — нутро этого юноши было слишком сложным и многогранным. В конце концов, учитель оставил попытки понять, кем станет этот малый — верным слугой короны или хитрым временщиком. Он лишь тяжело вздохнул: — И зачем тебе это нужно, Алеша? Ведь теперь тебе вовек не отмыться…