Глава 86 · Соперник

Держа в руках этот тонкий листок, Алексей долго не мог прийти в себя. Он-то всегда считал учителя прямолинейным и недальновидным идеалистом, не смыслящим в тонкостях жизни, но теперь понял, как глубоко заблуждался. Оказалось, наставник отправился в столицу не в порыве минутной ярости, а всё взвесив и подготовив почву для тех, кто остается.

Тот, кто делает, не зная последствий — просто глупец. Но тот, кто осознает весь риск и всё равно идет до конца — достоин подлинного восхищения.

— Мне до него еще расти и расти… — прошептал Алексей.

Раньше он скептически относился к пламенным речам дворянства, видя в них лишь попытку стяжать славу мученика. Но это письмо, пропитанное искренней болью и тревогой, заставило его глаза предательски покраснеть.

— Что с тобой? — спросил Степан. — Что там в письме?

Алексей встряхнул головой, прогоняя нахлынувшие чувства, и глубоко вздохнул: — Ничего особенного.

Он бережно спрятал письмо за пазуху и тихо добавил: — Пойдем.

Степан понял, что расспрашивать бесполезно, и пошел расплачиваться по счету. Вернувшись, он вдруг хлопнул себя по лбу: — Чуть не забыл! Ты ведь засадил Саню и его компанию на пристань мешки ворочать. Может Кинюше стоит шепнуть об этом своему отцу?

Он не удержался от смешка, но тут же посерьезнел: — Другие-то ладно, но мачеха Николая души в Сане не чает. Коли узнает, что ее «кровиночка» на каторге, она ж к тебе домой с ножом прибежит.

Алексей лишь безразлично улыбнулся: — Видимо, к ним в гости мне пока путь заказан. Передай-ка отцу Кинюши мои слова.

— Какие слова?

— Сначала расскажи ему всё как было, без утайки, — напутствовал Алексей. — А после процитируй ему:

«Человек лишь тогда исправляется, когда совершит ошибку; лишь встретив преграду в сердце и муку в помыслах, он пробуждается к действию. Ежели внутри страны нет честных мужей, хранящих закон, а снаружи нет угрозы от врагов — такое государство обречено. Ибо жизнь закаляется в тревогах и бедах, а смерть находит нас в праздности и покое».

— Понял! — обрадовался Степан. — Раз уж сам святой мудрец так сказал, то и спорить никто не станет.

— Молодец, — усмехнулся Алексей. — Растешь над собой, раз узнал классика.

На этом друзья распрощались.

Вернувшись в свой старый дом, Алексей передал отцу выкупленную закладную и документы на владение. Николай Павлович сначала просиял от радости, но тут же помрачнел:

— Сын, до экзаменов в уезде меньше месяца осталось… Но пришел приказ сверху. Мне велено немедля ехать в Петербург на два месяца по делам службы. Вернусь не раньше конца апреля.

Алексей замер. Ситуация принимала неожиданный оборот: наставник уехал, отец уезжает, а враги на пристани только и ждут момента, чтобы вцепиться ему в горло.

Алексей изумленно вскинул брови: — Как так? С чего бы такая спешка?

— Видать, хотят поскорее обучить меня всем тонкостям службы в приказе, — проворчал Николай Павлович. — Вот скажи на милость: чего этот указ раньше не пришел? Или позже? А то ведь точнехонько под твои экзамены подгадали. Он в сердцах прикусил губу: — А может, ну его? Схожу, попрошу отсрочку, скажу — сын поступает!

— И думать не смейте! — вскрикнул Алексей. — Вы еще и в должность-то толком не вступили. Сейчас любой отказ — это крест на карьере. Надо ехать.

— Да как же я тебя оставлю? — сокрушался отец. — Кто тебя кормить будет? Как ты документы подашь? А на сам экзамен как пойдешь?

Алексею пришлось самому утешать родителя: — Батюшка, я ведь не первый раз бумаги подаю, весь порядок знаю. — Он уверенно улыбнулся: — А что до экзамена в уезде… Я тут посмотрел работы прошлых лет — честно скажу, скукотища и посредственность. Если уж я с таким уровнем не справлюсь, то мне только и останется, что пойти и с горя головой об стену убиться.

— Потише, потише! Скромность украшает мужа! — Николай Павлович напустил на себя строгий вид, но на душе у него заметно отлегло. Он знал: сын слов на ветер не бросает. Если говорит «справлюсь» — значит, дело верное. Но родительское сердце всё равно ныло: — А есть-то ты что будешь?

После того как они вернулись в старый дом, на время праздников они готовили по очереди, и это казалось забавным. Но теперь, когда Николай Павлович уезжает, он всерьез боялся, что сын в пылу учебы забудет про еду и подорвет здоровье перед самым важным испытанием.

— Переберусь пока к тетке Настасье в лавку, — рассудил Алексей. — Небось, не выставит она меня за дверь. К тому же дом наш совсем ветхий стал — стена на юге да флигель того и гляди рухнут. Пока нас обоих дома не будет, надобно нанять людей, пусть всё починят и подновят. Чтобы вернулись мы — а у нас красота и уют.

Николаю Павловичу эта мысль пришлась по душе: — И то верно. Давай так и сделаем.

Оба они в строительстве смыслили мало, так что решили просто найти в городе артель, которая возьмет на себя всё «под ключ» — чиновникам-то они завышать цену побоятся. Николай Павлович уже порывался бежать искать мастеров, но Алексей его остановил: — Позвольте мне… Такие дела лучше поручить кому-нибудь из ваших будущих подчиненных в управе.

— Это еще зачем? — удивился отец. — Как-то неловко людей в личные дела впутывать.

Алексей покачал головой и усмехнулся: — Тут вы не правы, батюшка. Когда начальник доверяет подчиненному личное поручение — для того это знак величайшего доверия. Он поймет, что вы его за «своего» держите. Для него это честь, а не обуза. Поверьте, они еще и соревноваться будут, кто лучше дом починит.

Николай долго размышлял над этими словами и наконец выдал: — Ну… тогда надо выбрать того, кто поспособнее. В этот момент он впервые осознал, что теперь он не просто мелкий писарь, а заместитель главы уезда.

— Именно так, батюшка. Вы мудры, — подмигнул Алексей.

На следующее утро Алексей снова был на пристани — провожал отца в Петербург. Старик перед посадкой всё не унимался, повторяя правила подачи документов и советы к экзамену. Даже когда сходни убрали, он кричал с палубы: — Не забудь! Прадеда твоего звали Петр Иванович, деда — Павел Петрович, отца — Николай Павлович! Уж это-то не вылетит из головы?

— Не вылетит, батюшка! — с горькой улыбкой махал Алексей, чувствуя, как в груди разливается тепло от этой суетливой заботы.

Когда корабль скрылся из виду, Алексей развернулся, чтобы уйти. В этот миг мимо него шла вереница грузчиков. Вдруг один из них — весь в грязи, оборванный и черный от копоти — бросился Алексею в ноги. Захлебываясь слезами, он вцепился в его сапоги: — Дедушка! Благодетель! Прости дурака, не губи! Больше в жизни не посмею…

Следом подбежали еще двое, похожие скорее на нищих, чем на учеников, и тоже повалились ниц, завывая: — И нас прости, кормилец!

Алексей даже отпрянул от неожиданности. Благо, надсмотрщики подоспели вовремя: они прижали троицу к земле, и на их спины обрушился град ударов. Надзиратели уже знали — этот молодой барин теперь в такой силе, что сам Василий Волк перед ним заискивает. А значит, за малейшее неудовольствие гостя они сами шкуру снимут с кого угодно.

Плетки свистели, вгрызаясь в плоть бывших школьных задир. Алексей молча смотрел на это зрелище несколько минут, а потом тяжело вздохнул: — Довольно.

Удары тут же прекратились.

Раз в роду они были братьями, Алексей не стал дожимать их до конца. Он обернулся к надсмотрщикам: — Ладно, почтенные, за работу. А этих недотёп я заберу с собой.

Старший надзиратель заискивающе улыбнулся: — Там внутри еще один малец валяется, его тоже к вам вынести?

Алексей кивнул: — Будьте так добры.

Вскоре двое дюжих молодцев вытащили под руки Саню. Вид у «третьего барина» был такой, словно по нему прошагал полк тяжелой кавалерии: лицо серое, взгляд отсутствующий, ни жив ни мертв. Алексей невольно подумал: «Это ж как его тут „приветствовали“, что он в такое бревно превратился?»

Заметив любопытство в глазах Алексея, надсмотрщик поспешил объясниться: — Да хлипкий он больно, барин! От страха затрясся, полдня едва сдюжил, а как до вечера приналегли — так и вовсе завял. Ноги не держат.

Слова звучали так, будто за ними скрывалось что-то еще, о чем приличным людям знать не положено. Алексей посмотрел на жалкого Саню и понял: надзиратель не договаривает, но копаться в этой грязи не хотелось. Он велел троим побитым задирам подхватить Саню и убираться восвояси. Ни единого слова нравоучения он им вслед не бросил — жизнь уже всё сказала за него.

Покинув пристань, Алексей первым делом отправился к мосту Болконского, в лавку к тетке Марфе и дяде Еремею. Те приняли его с распростертыми объятиями. Дядя Еремей рассмеялся: — Мы уж волновались, как вы там в старом доме обустроитесь. Я комнату вашу каждый день проветривал, ждал, когда вернетесь!

Алексей быстро перевез нехитрый скарб — книги, пару кафтанов да подушку. К обеду уже всё было расставлено по местам. Тётка Марфа превзошла себя: на столе дымилась похлебка из черной курицы — считалось, что она лучше всего «питает мозг» перед экзаменами. Алексей пытался отнекиваться, мол, к чему такие траты, но дядя Степан только отмахнулся: — Раньше денег не было, а теперь дела пошли — грех будущего чиновника не подкормить!

Не успел Алексей доесть, как во дворе раздался зычный голос Николая: — Алексей! Ты тут?

Видать, все наставления Андрея о «Косноязычном» вылетели у парня из головы. Николай ввалился в комнату, и тётка Марфа тут же сунула ему миску супа. Тот, не чинясь, принялся уплетать за обе щеки. Наевшись, он громко икнул и сообщил: — Ну всё, народ начал «В пятерки сбиваться». Я боялся, что ты проспишь и в группу не попадешь. Нашел еще троих из нашего рода, в час идем к уездной управе — будем поручительство подписывать.

Историческая справка: «Круговая порука пяти» Чтобы не допустить на экзамен случайных людей или шпионов, в те времена вводилась жесткая система: пять кандидатов из одного уезда должны были гарантировать честность друг друга. Если хоть один оказывался «липовым» или нарушал правила — на каторгу или под палку шли все пятеро.

Был и другой путь — найти Личного Поручителя из числа заслуженных ученых. Но это было еще опаснее: если ученик проваливался со скандалом, ученый лишался всех званий и жалованья.

Постучаться в дом к заслуженному ученому в такую пору — задача почти невыполнимая. Если он не знает твою подноготную до седьмого колена или не связан с тобой нерушимым обязательством, то не согласится на поручительство даже за гору золота. Слишком уж велика цена ошибки. Поэтому большинство выбирает путь «круговой поруки пяти». Благо, род Морозовых велик: на каждый уездный экзамен выходило по дюжине человек. Все — братья, хоть и четвероюродные, так что лучшего варианта и не найти.

До начала переклички оставалось четверть часа, когда Алексей и Николай подошли к воротам управы. Миновав белую стену-ширму, они увидели толпу претендентов в белоснежных кафтанах, втекающую во внутренний двор.

Николай, обладавший зорким глазом, еще издали приметил троих родичей, стоявших у павильона Гласности. Группы воссоединились и вместе с остальными двинулись вглубь магистрата.

Сегодня был день подачи списков. В управе было полно стражников; охрана была строгой, дабы столичные и местные книжники, не знающие удержу в своем гоноре, не разбредались по закоулкам. Особенно усердствовали чины возле второго ряда палат, где располагалось ведомство церемоний: там десяток приставов следил за гробовой тишиной, чтобы ни один лишний звук не мешал допросу кандидатов внутри.

Пятерка Алексея пристроилась в хвост очереди. Время шло, а людская змея не продвинулась ни на шаг. Алексей уже начал проявлять нетерпение, когда в конце очереди поднялся шум и раздался властный мужской голос: — Дорогу! Прочь с пути!

Толпа послушно расступилась, освободив проход шириной в пять футов. Алексей, который был на полголовы выше среднего обывателя, сразу увидел причину суматохи. Чиновник в темно-зеленом мундире с суровым лицом вел за собой молодого человека. Тот был в простом белом кафтане, но держался так величественно и обладал столь незаурядной внешностью, что невольно приковывал взгляды. Они прошествовали через двор, не глядя на остальных.

В толпе, до того хранившей молчание, пополз шепоток. «Белый кафтан» — это одежда кандидата-первогодка. Почему же ему такие почести?

Алексей, хоть и предпочитал помалкивать на людях, задался тем же вопросом. Впрочем, знающие люди лишь скептически усмехались, осаживая недовольных: — Ты что, не видишь, кто это? Это же Дмитрий Орлов, по прозванию Дальний! Тот самый, чье имя гремит наравне с лучшими умами империи.

— Но если он так знаменит, почему до сих пор в «белых кафтанах» ходит?

— Эх ты, темнота! Парень в пятнадцать лет уехал в лучшую академию страны к самому академику Лаптеву, что взял золото на экзаменах тридцать лет назад. Пять лет грыз гранит науки, а теперь «спустился с гор». Взять «малый триумф» (первые места на всех трех уровнях уездных испытаний) для него — раз плюнуть.

Слушая эти пересуды, Николай тихонько толкнул Алексея локтем: — Слышь, брат? Кажется, нашелся кто-то, кто хочет затмить твою славу.

Алексей едва заметно кивнул и так же тихо ответил: — Кто кого затмит — узнаем только после оглашения списков.

Николай даже замер от неожиданности. Он знал Алексея как человека, избегающего выскочек и пустой бравады, и считал его прошлые успехи скорее случайностью. Но в этих словах прозвучала такая стальная уверенность, что Николаю стало не по себе.

Алексей понимал: в жизни нужно быть скромным, в чинах — тем более, но в деле государственного экзамена скромность губительна. Чем громче твое имя на старте, тем ярче карьера в будущем. В империи лишь тридцать два лучших выпускника каждого потока имели шанс попасть в Высший Совет и стать министрами. Если ты тридцать третий — дверь в большую политику для тебя закрыта навсегда.

Поэтому нужно взращивать в себе дух победителя с самого первого шага. Только захотел Алексей «показать зубы», как небо тут же подкинуло ему достойного противника.

Этот Дмитрий Орлов — личность вполне историческая. Судьбе было угодно столкнуть двух амбициозных игроков именно в это время и в этом месте.