10

Когда в семье появляется ребенок, очень быстро начинает казаться, что он был всегда. Через несколько дней Элеонора уже с трудом могла вспомнить, как они жили втроем, не считая Полкана, хотя ее собственный распорядок дня изменился не так круто, как должна меняться жизнь молодой матери. Надежда Трофимовна с энтузиазмом согласилась сидеть с ребенком в служебные часы и исполняла обязанности няни так же ревностно, как прежде обязанности личной сестры доктора Воинова. О том, чтобы, вернувшись с работы, поцеловать Соню прямо с порога, нечего было и мечтать. Подойти к ребенку дозволялось только после того, как переоденешься в домашнее и вымоешь руки. «Спасибо, что хоть по Спасокукоцкому-Кочергину не заставляет обрабатывать и стерильный халат надевать», – ворчал Костя, опасливо озираясь. Он боялся Надежды Трофимовны еще с тех пор, как она была его сестрой, а в качестве Сонечкиной няни стал бояться еще пуще.

Такова была мощь этой пожилой дамы, что даже Полкан стал безупречно выполнять те команды, на которые раньше отзывался по настроению. Пес прекрасно знал, что делать по команде «место», но, когда семья садилась обедать, он устраивался возле стола, энергично стуча хвостом, а когда Петр Константинович приказывал «место», делал вид, будто не слышит и вообще уверен, что говорят не ему, а какой-то другой собаке.

С появлением Надежды Трофимовны он стал покорно возвращаться на свой матрасик и смотрел оттуда с такой пронзительной грустью, что рука сама тянулась срочно дать ему сахарок.

Костя потихоньку приплачивал Пелагее Никодимовне за готовку и глажку, Петр Константинович с Ниной бегали на молочную кухню за питанием и гуляли с малышкой, а Павлова всегда готова была простирнуть детское бельишко, так что странным образом у Элеоноры с появлением Сони сделалось не больше, а меньше домашних хлопот.

«Живу как барыня какая-то», – с недоумением думала она, когда, вернувшись со службы, обнаруживала, что вся работа переделана и ей остается только играть с детьми.

Правда, теперь у нее появилась еще одна важная обязанность. Необходимо узнать о судьбе родителей Сони, чтобы, если они живы, как можно скорее сообщить им, где находится их дочь, и самим понять, как жить дальше. Задержится ли Соня у них всего на несколько лет, пока родители отбывают ссылку, или останется навсегда, если… Додумывать, что «если», Элеоноре было страшно.

Кроме того, не может Соня вечно жить у них по акту из милиции. Надо оформлять документы в исполкоме и решить, что именно оформлять, усыновление или опекунство, а для этого необходима справка о родителях. Немного искушенная в бюрократических тонкостях Элеонора попыталась было схитрить, попросила сотрудницу отдела народного образования дать официальный запрос через милицию, но та категорически отказалась. Милая женщина разговаривала с Элеонорой очень ласково и с сочувствием, но, как только услышала про запрос, сразу будто окаменела, приобрела бюрократическую стать и отчеканила, что «собирать справки – это ваша обязанность, а наши полномочия – не ваше дело».

Что ж, Элеонора не обиделась на бедную женщину. Здравый смысл и инстинкт самосохранения диктуют держаться как можно подальше от троцкистов-зиновьевцев и прочих террористов. Разрешается только ужасаться их злодеяниям и требовать расстрелять. А если ты рассылаешь какие-то запросы с целью пристроить троцкистское отродье в хорошую семью, то тут, знаете ли, попахивает сочувствием к врагам народа. А кто сочувствует врагам, тот сам враг.

Понимая, что если будет настаивать на своем, то Соню у нее отнимут и без лишней волокиты передадут в дом малютки, Элеонора решила действовать сама, хотя понятия не имела, куда ей идти и что делать. Сотрудница народного образования не знала, где берут справки на арестованных родителей, или не хотела говорить.

Выручила Надежда Трофимовна. Она сказала, что надо узнавать или в тюрьме на Шпалерной, или в прокуратуре. Со дня ареста прошел целый месяц, значит, дело почти наверняка решено и надо идти сначала в прокуратуру и только потом, если там ничего не скажут, в тюрьму.

Отпросившись с работы на час раньше, Элеонора пошла в прокуратуру, и там ей открылся тайный, почти потусторонний мир, о котором запрещено было знать счастливым советским людям.

Огромной очереди из жен и матерей нельзя было толпиться на улице, громко переговариваться между собой и вообще существовать тоже было нельзя, но они были, и любовь к своим родным заставляла их не сдаваться.

Улица перед прокуратурой была пуста, патрулировавший возле входа милиционер не давал людям останавливаться и собираться в группы. «Как гепарин препятствует тромбообразованию, и кровотечение продолжается», – неожиданно подумалось Элеоноре, и тут же стало стыдно, что она шутит такими страшными вещами.

В общем, дом был как дом, красивый, припорошенный летней ленинградской пылью, разве что три высокие арки почему-то напоминали распахнутые рты.

Элеонора вошла в вестибюль. Там змеилась вверх по лестнице молчаливая очередь, оставив узкий проход для тех, кто уже получил аудиенцию и спускался. Элеонора хотела подойти, спросить, как все устроено, но женщины выходили с такими мертвыми лицами, что она не решилась их тревожить.

Наконец пожилая дама, стоявшая в самом конце очереди, видя замешательство Элеоноры, сама подозвала ее к себе и объяснила, что граждан принимают в первый день шестидневки, но приходить надо с ночи, чтобы получить номер. Элеонора поискала глазами окошечко, где выдают этот самый номер, но дама, усмехнувшись ее наивности, сказала, что номер дают женщины из очереди, которым еще хватает сил на общественную деятельность. Милиционеры разгоняют очередь, приходится прятаться по ближайшим дворам и парадным, но обычно все знают, где находится раздающий номера.

Элеонора поняла, что это она попадет в общую очередь в справочное, где ей скажут только, в какой кабинет надо обратиться, чтобы узнать о судьбе родственников.

«Господи, почему же просто не вывешивать списки?» – вырвалось у нее. Никто не ответил.

Пришлось брать на службе отгул.

В два часа ночи Элеонора, одевшись потеплее, отправилась к прокуратуре в сопровождении Сосновского, который, оказывается, уже проходил этот путь вместе с женой профессора Добужинского.

Старый холостяк Сосновский по собственному признанию не любил детей, особенно маленьких, но в добром деле всегда был готов помочь.

Усадив ее на скамейку в соседнем дворе, Сосновский отправился хлопотать.

Элеонора недолго оставалась одна. Рядом с ней присела пожилая женщина и сказала:

– Сейчас еще ничего, лето.

– Да, верно, – кивнула Элеонора.

Женщина достала из сумочки сверток с несколькими сухарями. Один предложила Элеоноре. Поколебавшись немного, она взяла и протянула женщине свой кулечек с бубликами. Не говоря ни слова, та взяла один и убрала в сумочку.

Женщина аккуратно ела сухарь и молчала. Оглядевшись, Элеонора заметила еще несколько фигур, тихих и темных, как призраки.

Тоненькая девушка лет восемнадцати, наклонившись, гладила тощую кошку. Кошка довольно выгибала спину, а ее мурчание плотно набивало ночную тишину.

Никто друг друга ни о чем не спрашивал.

«Что ж, в случае чего будем знать, – думала Элеонора бесстрастно, – потому что мы с Костей, конечно, надеемся, но все же нас скорее возьмут, чем нет. Одного арестуют, второго вышлют, как это теперь принято. Ну вот пока не выслали, второй не будет сидеть в полном отупении, а пойдет по уже проторенной дорожке, спасибо за науку».

Вернулся Сосновский с ее номером. Элеонора думала, он пойдет домой, но галантный Василий Яковлевич остался с нею до тех пор, пока не подошла ее очередь войти в вестибюль.

Ждать в помещении оказалось гораздо тяжелее, чем на улице. Было очень душно, но люди стояли такой плотной стеной, что выйти из очереди хоть на секунду за глотком свежего воздуха значило потерять ее навсегда. Обратно было бы не протолкнуться.

Правда, была и хорошая сторона. Недостаток кислорода пьянил, и время летело быстро, Элеонора и не заметила, как подошла ее очередь, и девушка в окошечке довольно любезным тоном сказала, что ей нужно обратиться в двенадцатый кабинет к Малиновскому.

С трудом разобравшись в переплетении очередей и выяснив, кто последний в двенадцатый, Элеонора снова стала ждать. Больше она не волновалась. Даже если сегодня не попадет на прием, ничего страшного, теперь она знает, куда обращаться. Придет в следующий первый день шестидневки и сразу займет очередь в двенадцатый кабинет. Разве что следователи меняются кабинетами каждую неделю, чтобы народ не расслаблялся.

Бессмысленно? А в том, чтобы заставлять людей выстаивать длиннейшую очередь в справочное, когда можно просто вывесить списки с указанием кабинетов, много смысла? А много ли его в том, чтобы забирать в милицию отважных женщин, которые дают номера в очереди? Почему бы милиционерам самим не раздавать эти номера вместо того, чтобы гонять людей? Дают же талончики на прием к врачу, почему здесь так нельзя? Нарезать рабочий день на десятиминутные интервалы… Хотя нет, десяти минут на человека много, при нынешних масштабах родственник только через год попадет на прием к следователю, а дела о терроризме рассматриваются по новому постановлению за десять дней. Непонятно, к чему такая спешка, почему нельзя приглашать адвоката и вообще откуда у лучшей в мире советской власти столько врагов. Уж не оттуда ли, что она всеми силами заставляет себя любить?

Разве можно арестовывать и убивать людей только за то, что они не согласны с генеральной линией партии? Попробуй спроси такое у коммуниста, сразу услышишь: а разве при царе не казнили за политические убеждения? Александр Ульянов, Софья Перовская, в последний миг избежавший казни Достоевский, народовольцы, заточенные в Петропавловской крепости, сосланные в Сибирь большевики… Было, да. Но если нынешняя власть продолжает эту практику, то чем тогда она лучше проклятого режима? И если уж на то пошло, мать Александра Ульянова и великого Ленина, по крайней мере, знала, что именно совершили ее дети и где они находятся.

За такими желчными размышлениями Элеонора коротала время. У нее в сумочке лежала книга, но в очереди никто не читал, и достать свой роман показалось чем-то неприличным. Как будто ей все равно.

Незадолго до того, как подошла очередь, соседка сказала ей, что в кабинете принимают двое и Малиновский, который нужен Элеоноре, красивый молодой блондин, а Николаенко плотный, седой и с усами. Главное не перепутать и сразу подойти к кому надо.

Элеонора удивилась, неужели в прокуратуре так мало помещений, что нельзя выделить для приема посетителей каждому сотруднику отдельный кабинет, но быстро сообразила, что дело тут не в тесноте, а скорее в обиде. Нельзя оставлять следователя наедине с просителем. Без товарищеского пригляда он может и взятку взять, а то и в стан врага переметнуться…

Когда подошла ее очередь, Элеонора уже мало что соображала. Голова была ватная, а ноги отекли так, что пришлось распустить ремешок на туфлях.

Войдя в кабинет, она сразу увидела толстые плечи, седую голову и усы и повернула к противоположному столу, за которым сидел действительно очень красивый молодой человек.

Он вежливо поздоровался и указал ей на стул напротив.

Элеонора села и быстро назвала фамилию.

Малиновский нахмурился, припоминая.

– Муж и жена, – уточнила Элеонора, – Валериан Андреевич и Ангелина Павловна.

– Ах да, – лицо его прояснилось, – да-да! Что ж вы, гражданочка, так поздно спохватились? Вы кто им будете? Сестра?

– Нет, я насчет ребенка. – Элеоноре хотелось сказать все четко и быстро, чтобы не задерживать людей за собой. Она еще дома сочинила и отрепетировала свою речь, но сейчас почему-то растерялась и сбилась. – Понимаете, осталась девочка, и мы хотим…

– Вы кто ребенку? – перебил Малиновский, как показалось Элеоноре, с досадой.

– Никто. Я медсестра в больнице, куда девочку направили после ареста родителей. Других родственников, как я понимаю, нет…

Что-то странное, какая-то тяжелая мертвящая волна шла от соседнего стола, где сидел Николаенко. Не понимая, в чем дело, Элеонора чуть отодвинулась вместе со стулом в сторону окна.

– То есть вы Корецким никто?

– Я их не знаю. Но мне нужна справка об их участи, чтобы оформить опеку.

– Ясно, никто. На каком основании я вам тогда должен дать справку?

– Но я хочу позаботиться о ребенке. Все остальные документы собраны, дело только за этим.

Малиновский вздохнул:

– Гражданочка, вы сами посудите, что будет, если я каждому человеку с улицы стану справки раздавать? Пусть исполком дает запрос, ответим.

Элеонора сидела как на иголках. Краем глаза она заметила, что женщина, зашедшая вместе с нею к Николаенко, уже встала и ушла, уступив место следующей. Ей было стыдно, что она напрасно задерживает очередь, ведь ясно, что она ничего здесь не добьется.

И все же она сказала, что исполком отказывается делать официальный запрос, а справка необходима.

Малиновский пожал плечами и вздохнул устало, как бы печалясь от царящей кругом волокиты, но с удовлетворением, что не он обязан ее разгребать.

– Да я сама, в конце концов, хочу знать, что с родителями ребенка! – воскликнула Элеонора. – Что мне, в конце концов, оформлять, усыновление или опеку? А также необходимо известить родную мать, где ее дочка. Вы мне можете хотя бы дать адрес, куда ей написать?

– Не шумите, гражданка! – негромко сказал со своего места Николаенко, и Элеонору снова обдало холодом и страхом.

– Муж приговорен к высшей мере соцзащиты, а жена – десять лет лагерей, – буркнул Малиновский сквозь зубы, – куда ее направили, вне сферы нашей компетенции. Ждите, она сама вам напишет, если ей будет позволено.

– Да как же она напишет, если понятия не имеет о моем существовании!

Элеонора понимала, что позволяет себе лишнее, но после долгого стояния в духоте была как пьяная.

– Вы вообще понимаете, что чувствует мать, когда не знает, где ее ребенок и что с ним? К такой пытке ее не приговаривали!

– А ну-ка потише, гражданка! – произнес Николаенко все так же спокойно и увесисто, и Элеонора замолчала. Не из страха, нет, просто в присутствии этого человека она как будто мертвела.

– Разыщите родных, друзей, которым она может написать, и скажите, что девочка у вас, – неожиданно разумно посоветовал Малиновский.

– Родных нет, а друзья теперь разве признаются, что они друзья, – буркнула Элеонора, поднимаясь, – ладно, это и правда не ваше дело. Справку, как я поняла, вы тоже дать не можете?

Не дожидаясь ответа, она сделала шаг к двери, как вдруг Малиновский окликнул:

– Подождите, гражданка! Давайте ваши документы.

«Ну вот и все, приехали!» – с этой мыслью Элеонора покорно достала из сумочки паспорт и протянула Малиновскому.

Он аккуратно списал данные в красивый перекидной календарь на мраморной подставке и вернул паспорт.

– Я выпишу справку, – сказал он тихо, – приходите завтра к трем, заберете. Пропуск будет на вахте.

Элеонора бы побежала, если бы ноги лучше слушались ее. Выходя, она посмотрела на Николаенко, все еще не понимая, почему вид этого совершенно обычного человека вызывает в ней почти животный ужас и тоску.

Выйдя из прокуратуры, Элеонора глубоко вдохнула уличного воздуха, показавшегося упоительно свежим после набитых людьми помещений. Смрад и морок выветрился из головы, и только теперь она поняла, что, пока стояла в очередях, наступил вечер.

Она двинулась к трамвайной остановке. Оказывается, расхожее выражение «не чувствуя ног» имеет вполне реальный смысл, Элеонора шла как на ходулях. К счастью, от движения стало немного легче, и когда она прошагала пешком лишнюю остановку, ноги снова стали ей принадлежать.

Казалось бы, стоять по несколько часов напролет для нее привычное дело, но, получается, есть разница, где ты проводишь целый день на ногах, у операционного стола или в очереди в прокуратуру.

Вероятно, она выглядела не очень хорошо, потому что в трамвае пионер уступил ей место.

Когда она пришла домой, Соня уже спала, а Надежда Трофимовна сидела одетая и сразу распрощалась, как только Элеонора переступила порог.

Нина с Петром Константиновичем рисовали стенгазету, переговариваясь еле слышно. Элеонора понимала, что они шепчутся, чтобы не разбудить Соню, но все равно это производило тягостное впечатление.

В прокуратуре Элеонора вся насквозь пропиталась казенным домом и чужой бедой и ни одной лишней секунды не хотела терпеть этот запах, поэтому сразу, захватив халатик и чистое белье, побежала в ванную, тщательно вымыла тело под холодной водой и только потом поставила чайник, чтобы помыть голову.

Хорошо, что Костя дежурит и не видит ее такой уставшей и растрепанной.

Ожидая, пока вода закипит, в каком-то отупении села на табуретку. Что-то еще важное она должна сделать… Ах да, надо поесть. За сутки к ней в желудок попал только сухарь женщины из очереди, да еще утром она подкрепилась бубликом. Впрочем, немножко поголодать не страшно, главное, что она ничего не пила. Наверное, поэтому голова и не соображает. Взяв эмалированную кружку и убедившись, что никто ее не видит, Элеонора напилась прямо из-под крана. Это был ее маленький секрет – она любила сырую ленинградскую воду, хотя домашних заставляла пить только кипяченую.

Послышались легкие шаги, и в кухню вошла Павлова. В последние дни она как-то неуловимо изменилась. Вроде бы все та же старушечья прическа с гребенкой-обручем, все тот же костюм, те же нитяные чулки, та же кислая мина, но что-то затеплилось, замерцало под маской ответственного работника.

– Разогреть вам картошки с луком? – спросила Павлова. – Я специально оставила.

Элеонора покачала головой и сказала, что есть пока не хочется.

– Сначала голову помою, а то сама себе противна.

– Пойдемте, я вам полью.

Элеонора стала вяло отнекиваться, но Павлова решительно сняла с примуса закипевший чайник, проследовала с ним в ванную и загремела тазами.

Немного конфузясь соседки, Элеонора спустила халатик до пояса и наклонилась над ванной.

– Не горячо? – деловито поинтересовалась Павлова, поливая из ковшика.

– В самый раз.

С помощью Марии Степановны Элеонора управилась быстро. Она потянулась за полотенцем, думая, что Павлова сейчас уйдет, но та вдруг уселась на краешек ванны и снова отвернула кран с холодной водой.

– Как сходили? – спросила она негромко. – Узнали, что с родителями?

Накрутив на голову тюрбан из полотенца и поправив халатик, Элеонора присела рядом.

– Отцу расстрел, матери десятку, – сказала она, – но пока это только на словах. Надеюсь, вдруг прокурорский ошибся? Все-таки слишком уж сурово для одной семьи.

– Если они в одной террористической организации состояли, почему бы нет, – Павлова пожала плечами, – но что гадать, мы посторонние, нам все равно не положено знать подробности.

– Хоть бы разрешили из квартиры семейные фотографии забрать, письма, чтобы Соня знала, как выглядят ее настоящие родители, что они за люди.

– Об этом даже не мечтайте!

– Так пропадет же все.

Павлова кивнула и пустила воду посильнее:

– Пропадет. Заселится в квартиру какой-нибудь чин, обстановку себе присвоит, а все личное выкинет на помойку, как ненужный хлам. Но если вы за ним сунетесь, этот хлам сразу превратится в троцкистские секретные бумаги.

– Бред какой-то.

– Короче говоря, не появляйтесь возле квартиры Корецких. И мой вам совет, оформляйте сразу усыновление, дайте вашу фамилию и отчество Константина Георгиевича, чтобы никто и не знал, чья Соня дочь.

– Но как же тогда мать ее найдет?

Павлова пожала плечами:

– Если это безумие прекратится, то найдет. А если нет, то сами понимаете…

Элеонора нахмурилась и ничего не ответила. Павлова права, в нынешних реалиях спрятать Соню под их фамилией безопаснее и для девочки, и для них самих, но так получится, будто она украла ребенка у родной матери, которую разлучили с дочкой не из-за ее неподобающего поведения, а только по государственному произволу. Десять лет лагерей – долгий срок, но ей будет легче его отбывать, зная, что Соня в безопасности и что она с ней соединится, когда выйдет.

Павлова легонько тронула ее за плечо:

– Знаете, Элеонора Сергеевна, у меня есть в райкоме одна влиятельная дама, которая хорошо ко мне относится. Попрошу ее завтра похлопотать, чтобы вам оформили усыновление без справки. Вдруг согласится?

– Спасибо, Мария Степановна, но не надо, – улыбнулась Элеонора, – справку мне обещали завтра выдать.

– Да? – Павлова повернулась к ней.

– Представьте себе, прокурор пошел навстречу. Так что, Мария Степановна, как ни стараются у нас превратить представителей власти в бездушные машины, а все же прорывается в человеке человеческое.

Павлова нахмурилась:

– А вы не думаете, что это ловушка?

– К чему такие сложности? Если бы захотели, так сразу бы забрали, да и все. Смысл машину туда-сюда гонять, когда вот я, уже на месте.

– Ну мало ли…

– Нет, Мария Степановна, этот Малиновский нормальный парень. Видно по нему. Посудите сами, такая огромная система, не могут же в ней служить одни психопаты. Их по статистике столько в стране не наберется, сколько в НКВД штатных единиц. Нормальные там по большей части люди, с нормальными чувствами, они и рады бы их проявить, да только нельзя.

Павлова вздохнула:

– Это-то и страшно… Знаете что, а давайте я завтра с вами схожу на всякий случай.

– Вас не пропустят.

– На улице подстрахую.

– Это в служебное время.

– Ничего, скажу, что в обком поехала, пусть проверяют. Да меня и не хватится никто, я ведь для лечебного процесса как пятое колесо в телеге. – Павлова засмеялась. – Зайдите за мной, как соберетесь, вместе пойдем.

Элеонора больше не стала отказываться. В самом деле, если ее не выпустят из прокуратуры, лучше будет, если Павлова сразу об этом сообщит Косте. Он хоть к обыску успеет подготовиться.

Неожиданная помощь Марии Степановны позволяла Элеоноре не говорить мужу, куда она завтра идет и зачем. Костя мог ее просто не отпустить, или пойти с нею, или, хуже всего, просить за жену у своих именитых пациентов, чего он делать не терпел и категорически не умел.

Павлова выключила воду, и они вернулись в кухню. Соседка все хотела угостить ее картошкой, но у Элеоноры хватало сил только на чай с сахаром.

Больше всего хотелось упасть в кровать и вытянуть ноги, но Элеонора знала, что деликатная Нина тогда сразу уйдет, и решила дать детям спокойно доделать стенгазету.

Павлова сноровисто сервировала чай прямо на подоконнике.

– Что-то вспомнилось, – протянула она, сжав кружку своими тонкими и суставчатыми, как птичьи лапки, руками, – знаете, как бывает, вдруг всплывет такое, что будто и не с тобой было…

Элеонора кивнула.

– Я вам рассказывала, что мой папа был революционер-подпольщик, не слишком видный и знаменитый, но деятельный, – Павлова улыбнулась мечтательно, – и помимо всего прочего передавал разную запрещенную литературу в нелегальную типографию. Я была тогда маленькая и, естественно, не знала, как устроена вся цепочка, и тем более не понимала, в чем суть бумаг, которые нам приносят, но твердо была уверена, что там ключ к светлому будущему без буржуев, помещиков и царей. И вот как-то раз, мне было тогда лет двенадцать, к нам пришли с обыском. Папа заметался, но у нас тогда была одна комнатка, тайник устраивать особенно негде, как вы понимаете. Из окна тоже не выбросишь. В печку можно, но она не топилась. Ну я взяла да и сунула бумаги себе под платье, а папа не успел меня остановить, жандармы как раз вошли. Порылись в столе, в комоде, книги на пол сбросили, ничего нет. А я сижу на табуреточке с независимым видом, будто ничего не знаю. Мне так во всяком случае казалось, что я очень хорошо изображаю полное неведение. Но, думаю, на моей физиономии было все крупными буквами написано, да и бумаги из-под платья выпирали.

– Да, дети в таком возрасте вообще склонны считать себя интриганами маккиавелиевого масштаба, – улыбнулась Элеонора, – и уверены, что если закроют глаза, то сделают всем темно. Что же было дальше, Мария Степановна?

– А дальше руководитель обыска вдруг посмотрел на меня внимательно, а папа изменился в лице и приказал мне все отдать. Верите ли, но никогда больше, ни до, ни после, он со мной в таком повелительном тоне не говорил. И страха такого я больше никогда в его голосе не слышала. «Ничего у меня нет», – говорю. Еще и на отца обиделась, что он струсил перед жандармами. Папа всегда держал себя с достоинством, а тут вдруг как-то съежился, заюлил… Заслонил меня собой и сказал главному, что я сейчас все отдам. Еще и добавил «не извольте беспокоиться», и от этого я только хуже разозлилась, ну, думаю, драться буду, а не сдамся ни за что. По клочкам только они у меня эти бумаги получат. Дура малолетняя, мне и невдомек, что сейчас три мужика под юбку мне полезут. Вообще не думала, что я девушка, а они мужики.

– Вы маленькая для этого еще были. Еще не понимали.

– Или забыла в пылу классовой борьбы, – усмехнулась Павлова, – короче говоря, эти надвигаются, папа умоляет, мол, Мурочка, я прошу тебя, отдай, а я себя покрепче обхватила, чтобы бумаги не вывалились, и кричу, что ничего у меня нет. И тут вдруг их главный посмотрел в глаза сначала мне, потом отцу и говорит: ну что ж, раз ничего нет, пойдемте, господа. И они все втроем переглянулись и на выход. Понимаете? Папа был революционер, они жандармы, по разные стороны баррикад, естественно, но все они были отцы, и в тот момент это оказалось важнее.

Элеонора улыбнулась:

– Да, вероятно, в тот раз жандарм не получил благодарности от своего начальства, но зато воспоминание, как он пожалел сумасшедшую девочку, грело его до конца дней.

– Почему до конца? Тьфу-тьфу, – Павлова энергично постучала по подоконнику, – он может быть еще жив и даже не старик. Папа был бы еще не старый…

Помолчали.

– Вы правильно сказали, Элеонора Сергеевна, – вздохнула Павлова, поднимаясь, – в человеке человеческое не убить. Всегда оно прорастет, пробьется сквозь любую броню.